Заметки редактора и человека
Главная

Позднее Ctrl + ↑

Второе стационарное

Некоторые тут жалуются на больничное питание — каша им невкусная, омлет жидкий, или компот они не хотят, а я вот вообще не жалуюсь. Отличная еда, я в обычной жизни питаюсь, может, и вкуснее, но гораздо вреднее и больше. Перекусы эти вечные, чаёк-кофеёк по любому поводу и вообще еда предательски заменяет настроение. В этом, к слову, заключен важный переход количества поглощаемой еды — в её вкус. 

Например, я как раз закончил с тарелочкой супа, порцией тёртой вареной свеклы и тефтелей. И компотом с куском булки. Манификъ!

Компот прекрасен, чисто как бабушка в детстве делала — мне тогда не нравился, хотя я говорил, что нравится, потому что невежливо было говорить, что не нравится. А сейчас он мне просто так нравится, по-честному, от голода. 

Правда, наливают компот и сладкий чай тут черпаком в пластмассовые стаканы без ручек, поэтому стакан всегда мокрый и липкий снаружи. Ужасное какое-то казённое ощущение липкой столовской пластмассы. 

И ещё из всего персонала буфетчицы тут — самые раздраженные. Никак к ним не найти подход, как ни действуй — всё не так. Скажешь фамилию — проворчит: «Запомните, Клинов, что у вас „ще-дэ“, так и говорите в следующий раз, чтоб я вас не искала в списке!» В следующий раз скажешь: «У меня „ще-дэ“» — она брюзжит: «Я без вас разберусь, фамилия какая?» 

Но ради булки и тефтели можно и потерпеть. 

К слову «ще-дэ» означает «щадящую» диету, при этом щадящая — это самая полная диета из доступных нам. Есть ещё жидкая, нулёвка и голод. Голод — тоже диета! Жидкая — это уровень каши и супа. Нулёвка — чай-компот и крупяной отвар. За отвар не скажу, я как-то... э...

...извините, прямо сейчас из коридора раздаются жуткие удаляющиеся женские вопли, сбился с мысли. Не, натурально жуть, как будто там кого-то утаскивают в ад.

Всё, вопли стихли вдали.

...так вот, за отвар не скажу, я ловко перескочил с голода сразу на суп и булочку. Поэтому сейчас, сытый, я могу с лёгким любопытством размышлять, что если есть диета щадящая, то где-то внутри больницы должна быть и ещё более полная диета. Может, там супа наливают, как том-яма во вьетнамких кафешках — полведра, и на второе ещё перловки сухой с голубцами. И александровскую полоску на десерт. Диета «беспощадная» — «без-ще-дэ».

«Я вот тоже раньше тут буфетчицей работала, — балагурит со мной невероятно приветливая бабушка в коридоре отделения, — а потом мне стало тяжело эти телеги толкать. Ну и я пошла в уборщицы!»

Впрочем, управляется она действительно довольно легко, беспрерывно называя всех рыбоньками и касатиками, напевая что-то из Берковского и вспоминая, как оттарабанила тридцать пять лет старшим поваром на северном флоте. 

Сосед мой по палате, тот самый, который сбежал в ночь через три часа после приезда из реанимации, оказался довольно мерзким по жизни типом. 

Когда его поймали, снова привезли на отделение и водрузили на кровать, он ещё некоторое время по инерции вставал, как неваляшка, а его снова укладывали. Потом он начал засыпать, но просыпался каждые полчаса и громко спрашивал, который час, как Галчонок из «Простоквашино». Заманал. 

А теперь его наоборот вторые сутки не поднять — он все время лежит и требует сменить ему памперс и вообще общается со всеми отвратительно, на «Э!» и на ты. При этом ужасно ссытся любых врачебных манипуляций и матерно ойкает, когда до его величества дотрагиваются. Что не мешает ему разговаривать по телефону с родственниками в тот момент, когда медсестра делает ему перевязку, а врач зашёл провести его осмотр и что-то ему объясняет. 

В общем, основной производитель шумов и запахов в нашей палате. Довольно любопытно наблюдать, когда к нему заходят родственники — и им прям неловко перед всеми за этого своего пассажира.

Ну и ещё я думаю про рейтинг обитателей палаты и как мы все по нему двигаемся вверх-вниз. Сначала ты приходишь в палату своими ногами, можешь самостоятельно присесть и ловко, за секунду поставить под кровать ботинки — и находишься где-то на вершине. Но вот тебя прооперировали — теперь все вокруг подвижные молодцы, а ты аутсайдер. И тот, кто вчера еле вставал, но всё-таки вставал, сейчас легко даёт тебе фору. А можно сразу заехать в палату еле живому на каталке и неуклонно продвигаться к вершине, переходя от лежачего положения к стоячему и от нулёвки к ще-дэ. 

Последняя на сегодня мысль в том, что палата наша ощущается как элитная — у нас есть ручка от окна и никто ее не отбирает и мы можем проветривать вообщеее когда захотим! В любой момент, прикиньте?

И помимо режима проветривания окно даже открывается нараспашку, что для больничного отделения и пятого этажа я считаю проявлением свободы совершенно невиданным. И даже, возможно, излишним.

Стационарное

— Брей, — я вообще-то уже собирался спать, но медсестра вошла в палату и вот, протягивает мне бритвенный станок.
— Аэ...
— Всё брей, от груди до паха. Только быстро, сейчас за тобой уже приедут!

И я пошёл брить. Было не очень удобно, учитывая, что это был вообще первый в жизни раз, когда я пользовался бритвенным станком. До этого мой гладкий жизненный путь пролегал исключительно через электрические бритвы. А тут вдруг с места в карьер.

Для первого раза, считаю, я справился на крепкую четверку. По крайней мере, не было похоже, что операцию я начал делать себе сам, не дожидаясь доктора. И это ещё при том, что я торопился, потому что ну как же — за мной приедут, а я ещё частично волосат. Неудобно!

Это я опять приехал в Александровскую больницу, чтобы продолжить искать у себя аппендицит. В прошлый раз искали — не нашли, в этот раз решили не доверять косвенным уликам, а прям глазами через дырочку посмотреть.

Поэтому меня, свежепобритого и эротически на три четверти накрытого одеялком, отвезли на каталке в операционную, велели перелезть на стол и поерзать на нем туда-сюда до достижения максимально операционного положения. После чего медсестры тщательно привязали меня к столу и мы стали ждать анестезиолога Ирину, периодически возмущённо вздыхая: «Ну где там Ирина?!».

Наконец пришла Ирина, суровая анестезирующая бабушка, настроила процесс, а мне в единственно пока ещё свободную правую руку вложили ручку, чтобы я подписал согласие на собственное временное беспамятство.

Пришлось извиняться и просить отвязать мне левую руку, потому что я левша и правой могу только крестик поставить, а крестик я пока не хочу.

Дальше я сталь ждать, когда наконец начнется анестезия, а потом... проснулся уже без единого аппендикса в организме. Экая ловкая бабушка Ирина.

В общем, теперь я в палате и тут довольно весело. Особенно сейчас, когда спустя двое с половиной суток мне дали кашу. Каша прекрасна, хоть и непонятно, из чего она.

Ещё вчера днём в палату привезли мужика после полостной операции, ему вырезали часть кишок и поставили стому. Он сначала, когда в себя пришел, очень удивлялся своему преобразованию из самоходного мужчины в горизонтального пациента и страдал обездвиженностью. А ночью сбежал.

Сначала колобродил весь вечер — садился, вставал, а мы уговаривали его лечь, а он снова вставал, потом бесконечно шуршал пакетами в темноте, как кот. Потом вроде бы успокоился, но где-то под утро умудрился сам одеться, обуться, сгреб под куртку все свои трубки и пакеты и свинтил из больницы мимо охраны. А чтобы побег был более лёгким и дерзким, даже вырвал себе по пути пару катетеров, включая мочевой.

Про катетеры это мы уже сегодня узнали, когда его наконец нашли и в середине дня на скорой вернули обратно в стационар.

Даже, знаете, завидно немного. Ходишь тут еле-еле по палате после жалкой лапароскопии, а тут мужику лет шестьдесят, а он под покровом ночи уходит от погони, волоча за собой потроха. Какая экспрессия, какая жажда жизни!

Не то что нынешнее племя.

***
Тут ещё на койку напротив меня подселили мужика, которому надо планово удалять желчный пузырь. Вчера его увезли на операцию, а пока оперировали, на соседнюю с ним койку привели ещё одного, на такую же операцию.

И вот привозят первого с операции, он кряхтит, стонет и в целом выглядит не самым бодрым образом.

Второй видит, что ему предстоит на следующий день, и прям грустит. И его можно понять, я бы тоже загрустил.

Тот первый постепенно перестает стонать, в течение дня приходит в себя, начинает двигаться, ходить. Больно ему, конечно, но надо шевелиться и жить свою новую жизнь был желчного пузыря. И вот сейчас поутру заходит врач, подходит к нему и говорит: «А желчный-то мы вам вчера не удалили. Не получилось. Там у вас так всё... сложно, вообще все в спайках, поэтому извините. Дальше — только по жизненным показателям». Сюрприз.

И тот второй чувак, который на такую же операцию, прямо видно, как теряет остатки энтузиазма. Врач уходит, и они такие между собой:
— Бля!
— Бля...
Полное взаимопонимание.

И вот второй сейчас лежит молча, а я буквально вижу, как у него над головой в воздухе возникают картины того, как все может пойти не по плану.

Чай

Закон еды №11. Чай с лимоном и сахаром очень вкусный. Иногда, когда ты допиваешь, хочется сразу ещё кружку, но сразу её наливать нельзя — так же вкусно уже не будет. Нужно подождать. Через некоторое время счетчик чая сбросится и можно будет снова его пить и будет снова очень вкусно.

Про Анну Виленскую и зависть

Не знаю, в курсе ли вы (если в курсе, то можно сразу ко второму абзацу), но в интернете сейчас активно полощут музыковеда Анну Виленскую за её курс по средневековой музыке. Эксперты говорят, что всё плохо, публика дробится, летят искры, дымятся комментарии.

Я так или иначе прочитал штук пять постов про Анну Виленскую, еще штук пять первых абзацев таких постов, и подумал две вещи. Про себя и про зависть.

Про себя я удрученно подумал, что за время чтения я раз шесть поменял сторону. Сначала я был уверен, что так нельзя. Потом — что можно. Потом — что все-таки нельзя, но надо же понимать. Потом я решил быть на стороне истины, а не враждующих сторон, но это вообще тяжело. Потом я решил всех простить, но это ощущается ещё хуже, чем стоять под моросящим дождём истины.

Про зависть я подумал вот что. Те, кто за Анну — вне зависимости от того, кто прав — иногда пишут, что эксперты в средневековой музыке завидуют ей в части успеха, популярности, харизмы, заработка, перспектив и чего-нибудь ещё на выбор.

Мне в общем знакомы обвинения в зависти в комментариях. Я на своём соцсетевом веку успел позавидовать Александру Петрову, Кристоферу Нолану, Густаву Климту, Максиму Фадееву, ещё полутора десяткам людей и, конечно, сильнее всего — певцу Шаману. Этот, как известно, вообще вызывает у меня круглосуточную резь в вентральном стриатуме.

Но нет. Я не чувствую зависти, а хиханьки-хаханьки или даже фактическая критика никак эту зависть не означают. Хотел бы я оказаться на месте перечисленных? Нет. Чувствую ли я себя ущербным по сравнению с ними? Не чувствую. Манят ли меня их, скажем, финансовые возможности? Пожалуй, да, но это не относится к конкретному пассажиру, а просто висит неким общим размышлением: «Вот бы так чтобы денег побольше и купить себе... купить...» — тут мысль моя обычно буксует. Фиг знает, что мне вообще надо.

А вот о тех, кому я реально завидую, я нигде не говорю. Мне вот, наоборот, не хочется. Зависть моя относится к тем, кто занят примерно тем же делом, что и я, но их способности и приложенные усилия субъективно превышают мои. Например, кто-то очень хорошо, сука, пишет. Или великолепно схватывает информацию и может прямо сразу, на ходу, вслух размышлять и делать выводы. Паскуда такая.

Но чтоб я кого-то прилюдно в этом обвинял? Ни за что. Потому что немедленно придут другие люди и испортят мне всю зависть.

Тяжеловато

В общем, захожу я в бар, сажусь, мне приносят выпивку и еду, и я чувствую то приятное единение с другими посетителями, которое только и бывает, что от выпивки и еды после рабочего дня.

И тут я вижу, что за столиком у стены сидит Витя, мой коллега с работы. Он тоже что-то меланхолично потягивает, расфокусированно глядя вглубь зала.

Пока я решаю, подойти к нему или нет, в бар заходит Витина жена с платком на голове, подходит к его столику и говорит Вите, что вообще-то им уже давно пора идти. И так говорит, что даже бар весь притих. «...починить ванну, а потом на дачу надо ехать, чего ты сидишь?!»

— Да потому что я устал!!! — взрывается всегда максимально корректный Витя. — Понимаешь?! Устал! У меня семеро детей! И ты, и дача ещё эта! Я могу просто спокойно посидеть?!

Весь бар разве что не хлопает Вите, а его жена медленно разворачивается и выходит. Но когда она разворачивается, я вижу, что это какая-то незнакомая женщина. И детей у Вити вообще-то нет.

Потому что мне это всё приснилось.

И я бы вам рассказал ещё парочку таких историй, потому что за последнюю неделю мне сны снились чаще, чем за предыдущие года два.

А поскольку спать я больше не стал, да и диван всё тот же, то это совершенно определенно связано с тем, что у меня теперь одеяло, которое весит девять килограммов. Это утяжелённое одеяло. Из тенселя и стекла!

Вообще для меня лучшее время дня — это вот те шесть-восемь секунд, когда вечером выключаешь свет, ложишься, накрываешься одеялом и так до-о-олго выдыхаешь, иногда одновременно с неприличным словом. И скорее засыпаешь, чтобы часа в три ночи проснуться непонятно от чего, а потом еще опционально можно полшестого проснуться, ну а потом уже в 7:15 от того, что Тёма пришёл доставать из родителя утренний мультик.

С новым одеялом время вечернего блаженного выдыхания резко увеличилось. Я теперь сначала выдыхаю, а потом ещё некоторое время лежу, наблюдая, как меня придавливают к дивану не тяжелые мысли внутри головы, а шелковистое одеялко снаружи. И всё тело натурально расслабляется. Это довольно сложно передать — что-то похожее на гудение или вибрацию, которая идёт по ногам и рукам, по плечам и животу, и ты буквально лежишь вдвое сильнее, чем обычно.

Несколько дней за последние две недели я не просыпался среди ночи. Еще дня три просыпался ровно в той позе, в которой заснул. А если и просыпался ночью, то вес одеяла ощущается как некая самостоятельная вспомогательная сущность. Оно буквально говорит: «Лежи, братан, спи и ни о чем не думай. Всё завтра, не сейчас».

Очень, короче, хорошо. Ещё мы с Мариной надеялись, что можно будет Тёму этим одеялом накрыть и он не выберется, чтобы ходить нам по голове. Но нет, он выбирается. Если вдруг появится 18-килограммовое одеяло, мне надо.

Пишут, что такое одеяло усиливает выработку серотонина и понижает кортизол — возможно, это именно то, что вызывает у меня в темноте вечерней спальни тихое восторженное сквернословие.

Снаружи у одеяла материал тенсель, который, по описанию, дышит гораздо лучше меня, а внутри — стеклянные гранулы. То есть это практически шоу «За стеклом».

Осталось только сделать что-то с тем, что по утрам по-прежнему надо вставать.

Ранее Ctrl + ↓