Проходил мимо Озона, а там лежат товары без отзыва, плачут и зовут, плачут и зовут.

Отправлял тут десяток книг и сдаётся мне, сотрудники ближайшего ПВЗ Озона (на самом деле, трёх ближайших) уже не очень меня любят. Во-первых, потому что Озон набрал в сотрудники каких-то детей, у которых любая операция, кроме пиканья считывателем и выдачи товара, вызывает панику. Паника недолгая, потому что дети каждый раз разные. Ну только вот недавно одна девушка наконец закрепилась.

Во-вторых, потому что для отправки им нужно отмотать рулон с наклейками и на каждую посылку наклеить по две наклейки, которые явно придумал какой-то садист. Наклейки огромные, тонкие и очень липкие. Они заворачиваются и мнутся, а на каждой есть штрихкод и куаркод и они, конечно, не считываются, если наклейка мятая. 

В прошлый раз при отправке партии книг я метался между двумя ПВЗ и только благодаря этому случайно выяснилось, что одну книгу оформили для отправки не туда, смог вернуться из второго ПВЗ в первый и заставить все переоформить. 

Правда, отменённый заказ, который физически распаковали и переложили в новый, не отменился, повисел неделю в приложении и каким-то образом всё-таки уехал в Москву, а потом ещё и вернулся обратно и в нём была сдвоенная розетка. Кому-то она не приехала, но извините, теперь розетка будет жить у меня. Я выиграл её в жизнь.

А между ПВЗ я метался потому, что у них как-то у всех разом закончились фирменные картонные конверты и приходилось паковать книги во что попало. 

Впрочем, я как могу иду навстречу Озону. Для последней партии заказал нормальную упаковку, которая должна надёжно защищать книгу от читателя... *зачеркнуто*... от малых бед и разрушительных неприятностей. 

Вот. В общем, вчера пронаблюдал, как сотрудница Озона с рыцарской выдержкой дополнительно запаковала десять книг в пакеты, наклеила на каждую эти дьявольские наклейки и даже пожелала мне хорошего дня. Пошел купил ей в соседней пекарне кофе с булочкой. Ничто так не смывает с души липкость наклеек, как капучино.

После больницы мы сразу уехали на недельку на юга, чтобы я там ел, раздувался и от этого сильнее болели швы на животе и повышалась их прочность и эластичность. Всё ради здоровья!

Тут, конечно, очень хорошо, только каждый вечер примерно в девять часов территорию отеля накрывает вонь, как будто где-то рядом ассенизаторская машина работает на обдув. Это продолжается с полчаса и потом вонь стихает, но пока она не стихла, все постояльцы делают вид, как будто ничего не происходит. Мы просто все это игнорируем, дышим ртом и стараемся не смотреть друг другу в глаза.

А вчера в это время было ещё и караоке. Выходишь — а над отелем одновременно плывет густой запах говна и фальшивые завывания «Ма-а-атушка-земля, белая берёзонька!» Если бы запах не был ежедневным, я бы точно сказал, что пахнет непосредственно от песни.

Меня выписали из больницы и теперь, скучая по каше из неизвестных круп и макаронам с прахом курицы, могу ещё разок мысленно вернуться к своему соседу по палате. Просто чтобы, ну, отрефлексировать напоследок.

Для тех, кто не видел прошлые пару постов — к нам в палату привезли мужчину в годах после полостной операции, он весь в трубках, с выведенной колостомой и с виду еле живой. Ночью того же дня мужик встаёт, самостоятельно одевается, выдирает себе назогастральный и *шепотом* мочевой катетеры, собирает под куртку остальные трубки и линяет из больницы мимо медсестер и охраны. На следующий день его возвращают в палату.

Мужику 64 года. Он заменяет матом примерно две трети слов, потому что не может вовремя подставлять в речь настоящие названия предметов и явлений.

Он вроде бы лежит на одном месте, но производит вокруг себя беспорядок и разбрасывает по палате носки, а когда ему говорят, что так делать не надо, в ответ кричит: «А чё? Они чистые ваще-то!». А они, конечно, нет, потому что он буквально накануне поливал их тем, что было в катетерах.

Врач говорит ему, что надо понемногу есть еду, потому что организм должен работать. Когда приносят завтрак или обед  — мужик каждый раз отказывается.

Врач говорит, что надо периодически вставать и шевелиться — но теперь мужик почти всё время лежит бревном.

С медсёстрами разговаривает исключительно на ты и в повелительном наклонении — сделай, принеси, мне надо. Повелевает менять ему памперс, при этом может вставать и ходить. Буквально сразу после того, как сестра поменяла ему памперс, он встаёт и идёт в туалет. Ему объяснили, как менять мешок от колостомы — нет, он просит это делать медсестер.

К соседям по палате обращается на «Эй» и задает вопросы так, как будто все обязаны отвечать. Самый частый вопрос — «Скока времени?», хотя у него телефон есть.

На все входящие вопросы от врачей и сестёр отвечает сначала «А? Чё?», не в силах понять, о чем его спросили, и сформулировать членораздельный или хотя бы в некоторой степени однозначный ответ.

Боится уколов и врачебного осмотра, стонет, заполошно ойкает и матерится. За глаза говорит, что врачи и персонал все мудаки и не лечат его, не слушают, ничего не умеют.

Из разговоров с приходящими родственниками понятно, что последний год мужик не делал вообще ничего, а только передвигался между диваном и кухонным стулом. Это был разговор, в котором он утверждал, что вёл правильный образ жизни и вообще непонятно, как его настигла болезнь.

Он не заработал себе на пенсию и сын с матерью вынуждены сейчас копить деньги, чтобы докупить ему пенсионных баллов, чтобы минимальную пенсию он всё-таки получал. О своей болезни он ничего не говорит своему приятелю, который иногда подкидывает ему работу, потому что тогда приятель перестанет работу подкидывать, а значит, надо сохранить недуг в тайне.

Когда его впрямую просят позвонить сыну и сказать, чтобы тот привез ему смену одежды, потому что от нынешней воняет — смотрит совиными глазами и повторяет заплетающимся языком «А чё?.. Чё блять?.. А?..» и, конечно, не звонит и ничего не говорит.

Слушает музло и смотрит видосики на телефоне без наушников. Звонок на телефоне у него включен на полную громкость — и это припев песни I don’t care, i love it. Попробуйте выкрутить у себя звук и включить эту песню сразу с припева. Сам выбор песни, конечно, отдельно доставляет — вынужден признать, это идеальное попадание.

И ему, конечно, периодически звонят. Когда ему позвонили полседьмого утра, он сначала долго не просыпался, а потом проснулся и ответил словами: «Ты чё б...ь н...й будишь меня?! Ты ах...а, что ли?»

Чистый бриллиант.

Вот я на него смотрел, на мужика этого, и пещерный ужас шевелился во мне, потому что страховки от такого нет — время от времени нужно чутко проверять себя на такое же отношение к жизни и окружающим.

Некоторые тут жалуются на больничное питание — каша им невкусная, омлет жидкий, или компот они не хотят, а я вот вообще не жалуюсь. Отличная еда, я в обычной жизни питаюсь, может, и вкуснее, но гораздо вреднее и больше. Перекусы эти вечные, чаёк-кофеёк по любому поводу и вообще еда предательски заменяет настроение. В этом, к слову, заключен важный переход количества поглощаемой еды — в её вкус. 

Например, я как раз закончил с тарелочкой супа, порцией тёртой вареной свеклы и тефтелей. И компотом с куском булки. Манификъ!

Компот прекрасен, чисто как бабушка в детстве делала — мне тогда не нравился, хотя я говорил, что нравится, потому что невежливо было говорить, что не нравится. А сейчас он мне просто так нравится, по-честному, от голода. 

Правда, наливают компот и сладкий чай тут черпаком в пластмассовые стаканы без ручек, поэтому стакан всегда мокрый и липкий снаружи. Ужасное какое-то казённое ощущение липкой столовской пластмассы. 

И ещё из всего персонала буфетчицы тут — самые раздраженные. Никак к ним не найти подход, как ни действуй — всё не так. Скажешь фамилию — проворчит: «Запомните, Клинов, что у вас „ще-дэ“, так и говорите в следующий раз, чтоб я вас не искала в списке!» В следующий раз скажешь: «У меня „ще-дэ“» — она брюзжит: «Я без вас разберусь, фамилия какая?» 

Но ради булки и тефтели можно и потерпеть. 

К слову «ще-дэ» означает «щадящую» диету, при этом щадящая — это самая полная диета из доступных нам. Есть ещё жидкая, нулёвка и голод. Голод — тоже диета! Жидкая — это уровень каши и супа. Нулёвка — чай-компот и крупяной отвар. За отвар не скажу, я как-то... э...

...извините, прямо сейчас из коридора раздаются жуткие удаляющиеся женские вопли, сбился с мысли. Не, натурально жуть, как будто там кого-то утаскивают в ад.

Всё, вопли стихли вдали.

...так вот, за отвар не скажу, я ловко перескочил с голода сразу на суп и булочку. Поэтому сейчас, сытый, я могу с лёгким любопытством размышлять, что если есть диета щадящая, то где-то внутри больницы должна быть и ещё более полная диета. Может, там супа наливают, как том-яма во вьетнамких кафешках — полведра, и на второе ещё перловки сухой с голубцами. И александровскую полоску на десерт. Диета «беспощадная» — «без-ще-дэ».

«Я вот тоже раньше тут буфетчицей работала, — балагурит со мной невероятно приветливая бабушка в коридоре отделения, — а потом мне стало тяжело эти телеги толкать. Ну и я пошла в уборщицы!»

Впрочем, управляется она действительно довольно легко, беспрерывно называя всех рыбоньками и касатиками, напевая что-то из Берковского и вспоминая, как оттарабанила тридцать пять лет старшим поваром на северном флоте. 

Сосед мой по палате, тот самый, который сбежал в ночь через три часа после приезда из реанимации, оказался довольно мерзким по жизни типом. 

Когда его поймали, снова привезли на отделение и водрузили на кровать, он ещё некоторое время по инерции вставал, как неваляшка, а его снова укладывали. Потом он начал засыпать, но просыпался каждые полчаса и громко спрашивал, который час, как Галчонок из «Простоквашино». Заманал. 

А теперь его наоборот вторые сутки не поднять — он все время лежит и требует сменить ему памперс и вообще общается со всеми отвратительно, на «Э!» и на ты. При этом ужасно ссытся любых врачебных манипуляций и матерно ойкает, когда до его величества дотрагиваются. Что не мешает ему разговаривать по телефону с родственниками в тот момент, когда медсестра делает ему перевязку, а врач зашёл провести его осмотр и что-то ему объясняет. 

В общем, основной производитель шумов и запахов в нашей палате. Довольно любопытно наблюдать, когда к нему заходят родственники — и им прям неловко перед всеми за этого своего пассажира.

Ну и ещё я думаю про рейтинг обитателей палаты и как мы все по нему двигаемся вверх-вниз. Сначала ты приходишь в палату своими ногами, можешь самостоятельно присесть и ловко, за секунду поставить под кровать ботинки — и находишься где-то на вершине. Но вот тебя прооперировали — теперь все вокруг подвижные молодцы, а ты аутсайдер. И тот, кто вчера еле вставал, но всё-таки вставал, сейчас легко даёт тебе фору. А можно сразу заехать в палату еле живому на каталке и неуклонно продвигаться к вершине, переходя от лежачего положения к стоячему и от нулёвки к ще-дэ. 

Последняя на сегодня мысль в том, что палата наша ощущается как элитная — у нас есть ручка от окна и никто ее не отбирает и мы можем проветривать вообщеее когда захотим! В любой момент, прикиньте?

И помимо режима проветривания окно даже открывается нараспашку, что для больничного отделения и пятого этажа я считаю проявлением свободы совершенно невиданным. И даже, возможно, излишним.