Rose debug info
---------------

Глеб Клинов

Заметки редактора и человека
РассказыПортфолиоТелеграмФейсбук
klinovg@gmail.com

На Алтае, на лошадях и в ужасе

Мне страшно хотелось поехать на Горный Алтай. В конный поход. Сам я совершенно не смог бы объяснить, почему именно туда и почему именно на лошадях. Но я тогда поехал, и теперь получился наполовину гид, наполовину впечатление.

Ведь что такое поход. Сначала ты сидишь на лошади трижды за всю жизнь, а потом по семь часов в день полторы недели подряд. Причем вот те первые три раза — на мягком спортивном седле, а полторы недели — на жестком походном. А промежность у человека одна и она не казённая.

«Это жопа, ребята», — рассказывал я потом друзьям. — «Там такая красота. Просто ужасно».

За полгода до этого девушка из турфирмы в Горно-Алтайске рассказывала, как нам с подругой будет хорошо. Нас ожидают конные прогулки по горным тропам, уют палаточного лагеря, ароматно булькающий над костром котелок и умиротворенное засыпание под звездным небом под пение птиц.

За четыре дня до вылета турфирмовая девушка перезвонила и сказала, что группа не набралась и всё переносится на две недели. Пока она говорила, я посмотрел, сколько будет стоить замена авиабилетов. Довольно меланхоличный обычно, я тут же страшно на неё наорал.

И первый раз в жизни это сработало.

Мы с девушкой Олей сидели в аэропорту, потом летели, потом ехали, потом грузили походные вещи и снова ехали. За сутки пути я пришел в себя один раз — когда на стоянке под Горноалтайском набивал рот блинчиками с земляникой.

База

Беспечно скакала по камням и буеракам речка Катунь. Беспечно скакали по камням и буеракам вдоль речки Катуни мы на старой-престарой «буханке».

К вечеру, с вытрясенной до донышка душой, доехали до урочища. Урочище — это как хутор, только урочище. В урочище стоят аилы. Аил — это как чум, только аил. На душистом лугу возле урочища я впервые с 14-летнего возраста постиг возведение палатки. Стараясь при этом не показывать спутнице своего отчаяния.

За ужином познакомились с инструктором и группой. Стало понятно, кому вышли боком мои телефонные вопли — тётеньке Татьяне пятидесяти лет, которая собиралась в небольшой пеший поход и никогда даже не сидела на лошади. Ей сказали, что пешая группа отменяется и единственный шанс побывать на Телецком озере и вокруг него — это взгромоздиться на коня.

Отважная. Когда на следующее утро пять человек сажали её в первый раз верхом, Татьяна тряслась так, что вибрация распространялась вокруг волнами. Вибрировали конюхи. Вибрировала лошадь. Вибрировал жирный алтайский чернозём и то, чем его незамедлительно удобрило непривычное к таким перегрузкам животное.

Забегая немного вперед — в середине похода, на перевале, лошадь понесла и Татьяна кубарем полетела с нее на землю.

На километр вокруг всё было покрыто только острыми камнями, матюгами конюхов и перспективами нести переломанную Татьяну на руках. Но ровно в том месте, куда она рухнула, рос то ли ягель, то ли можжевельник и путешественница осталась цела.

Представьте себе стоп-кадр: перевал, дождь, ветер, лошадиный галоп, острые каменные осколки, летящие из под копыт, и женщина, летящая с лошади. Пусть Татьяна повисит так ещё немного с вытаращенными от ужаса глазами, а мы вернёмся в начало. Путешественники собирались в путь.

К тому времени, когда все уселись на лошадей и выстроились цепочкой, я был вообще без сил. Хотелось упасть на траву и как Андрей Болконский смотреть в холодное небо Аустерлица. Труднее всего оказалось даже не упихать привезенные с собой вещи в лошадиные сумки, а решить, какую половину из этих вещей оставить на базе.

Снаряжение

В стандартной походной лошади предусмотрены несколько слотов для снаряжения.

Основные пожитки прячутся в арчимаки — две прорезиненных сумки с перемычкой. Перемычка набрасывается на круп, сумки свисают по бокам. В первый же переход я узнал, что если упаковать их абы как, то самый твердый из лежащих в арчимаке предметов обязательно будет торчать углом изнутри и натирать ляжку, пока не взвоешь.

Палатка и пенки пакуются в драйбэг — круглую водонепроницаемую тубу. Она крепится за седлом поперёк лошади, а седок опирается на него поясницей. Драйбег я возненавидел с первой упаковки и на всю жизнь. Дважды в сутки я вступал с ним в схватку и каждый раз проходил все стадии принятия неизбежного. Пенки не скручивались, палатка не лезла.

«Ну и не впихивайся, раз не хочешь!» — я с досадой опускал драйбег на траву, но всё равно потом дёргал, тянул во все стороны, упирался и снова тянул.

Ещё один элемент конного такелажа — специальная боковая веревочка — предназначался для плащ-палатки. Ловкий ездок отвязывал и надевал плащ, не снимая себя с лошади, а когда дождь кончался, привязывал его обратно. За всю поездку я умудрился исполнить этот трюк только единожды и, кажется, чуть не проткнул себе ребром лёгкое.

Больше всего я переживал, что оставил на базе новенькие трекинговые ботинки и краги, а взял только резиновые сапоги. Как-то потом прочитал в книге, что такие решения называются «серендипностью» или «неосознанной компетенцией» — ни разу трекинговые ботинки не пригодились мне на этом грязном дождливом пути.

Короче, мы собрались. В такие моменты писатели обычно пишут: «И они поскакали!..»

Но в жизни мы не поскакали, и даже не перешли на рысь, а двинулись шагом, то и дело мешковато сползая на сторону и прислушиваясь к ощущениям в промежности. Та рапортовала, что неживописная грунтовка очень, очень хорошо утрамбована.

Знаете, вообще-то я ожидал сразу оказаться на горной тропе! Слушать шелест трав, смотреть на очертания горных кряжей вдали. Как Ведьмак. Как Волкодав. И чтобы ветер овевал моё мужественное лицо и чуть прищуренные от горного солнца глаза. В этот момент конь задумчиво обошел лужу и протащил меня сквозь пыльный придорожный куст.

Коня звали Скачок. В голове промелькнуло «Квантовый...», но вслух я ничего не сказал. Посреди утреннего луга, косматых лиственниц и занятых сборами людей шутка показалась глупой.

Вообще, я довольно настороженно отнёсся к кличке — что ещё за скачок, куда он собрался скакать? — но за первые полдня пути немного успокоился. Конь размеренно цокал по грунтовке, будто повторяя своё имя — ска-чок, ска-чок, ска-чок...

А через три часа изнуряющей однообразием грунтовки мы свернули в лес и начались уже настоящие аттракционы.

Лес

Когда мы свернули с дороги в лес и солнце перестало жечь шею, я невольно выдохнул. И тут же — пфрфрфр! — шумно выдохнул конь. Ожидалось, что в лесу будет какая-то тропа, но нет, мы просто шли вереницей за лошадью проводника.

Кто-то из друзей спрашивал его потом: «А какой там был лес? Красивый, наверное? Густой?». «Мягкий», — я выбрал главную характеристику леса и поерзал на стуле. После грунтовки седло временно перестало вколачивать копчик внутрь, а мох под копытами лошади казался райскими облаками. Впрочем, облегчение длилось недолго.

Проблема с лесом была одна — там повсюду предательски росли деревья. Когда лошадь проходит мимо дерева, она рассчитывает только на собственную ширину и совсем не рассчитывает на свисающего по бокам седока с его арчимаками. Наверное, чуть более опытный ездок не испытывает таких проблем, но пока что я не управлял Скачком, а просто сидел на нём.

Когда в первый раз понял, что сейчас останусь без колена, то судорожно упёрся руками в надвигающуюся ёлку и попытался оттолкнуть себя вместе с конём в сторону. Скачок досадливо выдохнул и качнулся влево. Торчащий обломок ветки больно ткнулся в ляжку.

Через два часа мне начало казаться, что так теперь и пройдёт вся моя оставшаяся жизнь — в методичном отталкивании Скачка, который словно специально рикошетил от дерева к дереву. Наверное, откуда-нибудь сверху наше движение напоминало очень, очень медленный пинбол.

Впереди росли два дерева. Если бы ширина измерялась в конях, то между этими деревьями была ровно одна целая и две сотых доли коня. Скачок, видимо, посчитал так же и потому ускорился, чтобы не застрять. Я вспомнил сцену с лыжником из фильма «Самогонщики» и быстро понял, что либо стану опытным наездником прямо сейчас, либо мы въедем между этими деревьями и я порвусь вдоль, как сосиска во время варки.

Я взялся за поводья, натянул их что есть сил куда-то в сторону и назад, упёрся пятками в бока и изогнулся всем телом. Ещё попытался изобразить незнакомый звук «тпруу!», но получилось только сдувающееся «тпфссс». Скачок дёрнулся и медленно, как Титаник от айсберга, начал отваливать в сторону от смертельной ловушки. Когда опасность миновала, я так же неистово изогнулся в другую сторону — и конь, как ни удивительно, послушался. Управление стало налаживаться.

Борясь с деревьями, я мельком оглядывался на наш небольшой караван, и это вызывало только досаду — казалось, проблемы лошадиных габаритов касаются только меня. По крайней мере Оля выглядела вполне жизнерадостной.

Участок ровного леса закончился, начались подъемы и спуски и смотреть по сторонам стало некогда. В низинах земля была мягче, копыта проваливались в мох, лошади спотыкались, переступая через корни. Седло подо мной то ухало вниз, то резко лягало вверх.

Когда впереди появлялся подъем, Скачок начинал изо всех сил на него карабкаться. Никак иначе эти бешеные движения было не назвать — конь пригибал голову к земле, спина его извивалась и ходила ходуном, при этом двигался он толчками, как каракатица. Оставалось только обнимать его за шею, хвататься за гриву и пучить глаза.

Привал и ночёвка

Слово «Привал!» я услышал словно сквозь вату.

Влажно зашуршав, я медленно отсоединился от седла, медленно перекинул ногу через круп и так же медленно сполз на землю. Обошел Скачка спереди и потеребил его за щеку. Так дальнобойщики после долгой дороги выходят из кабины, чтобы несколько раз постучать ногой по колесу.

Какое-то время я постоял, задумчиво растопырившись и не зная, что делать дальше. Я весь был одна большая потёртость и пах конём. Посмотрел на свои руки — ладони были жирные, бурого цвета. Скачок всю дорогу исправно потел, а я то хватался за гриву, то держался за шею.

Но это все было неважно — изнуряющий слалом закончился. Я провел ногтем по ладони, посмотрел на светлую полоску и побрел к ручью. Кое-как укрепился на кочках и стал с наслаждением отмывать руки, потом лицо. Секунду помедлил, наклонился к воде стал пить.

Жгло нагретые за целый день в резиновых сапогах ступни. Я скинул сапоги, стянул носки, задержал дыхание и — ыых! — окунул ноги в ледяную воду. Носки почему-то тут же захотелось постирать, точнее, просто пополоскать без мыла. Пользоваться мылом в местных водоемах проводник настрого запретила — заповедная зона.

Пока я полоскался, подошла Оля с фотоаппаратом и тут же пошутила про лошадиный галоп и неуловимых мстителей, что показалось мне невероятно, гомерически смешным и неожиданно для Оли, носков, вечернего леса и, главное, для себя самого, я захохотал... Так и остался потом на фотографии — в ореоле вечернего солнца и водяных брызгах, хохочущий, мокрый, в каждой руке по сморщенному носку. Казалось, будто только что поймал в ручье двух королевских креветок и очень счастлив. Но я и правда был тогда очень-очень счастлив.

Счастье кончилось сразу, как я вернулся в лагерь — с крупа Скачка нахально смотрел ненавистный драйбег, будто предлагая продемонстрировать, с какой ловкостью мы будем доставать из него палатку и пенки.

Ночь, как говорится, не принесла облегчения. Вчера в урочище палатки стояли на мягком ровном лугу, а тайга — совсем другое дело. Я лежал на спине, ощущая, как мёрзнет нос, а еловый корень медленно раздвигает ребра. И вспоминал тот самый раз, когда впервые спал в палатке посреди леса. Та ещё была история.

Я был тогда в детском летнем лагере и вожатые устроили двухдневный поход — привели отряд на озеро, на ночёвку со всеми подобающими ей кострами, песнями под гитару и даже полузапрещённым ночным купанием.

Мне выдали старую брезентовую палатку. Я разложил её на земле запчасти и озадаченно посмотрел сверху. Похожее чувство посетило меня несколько позже, когда девушка в первый раз сказала «да»: я вроде как ждал этого, но с чего начинать и как действовать — было неясно.

Изрядно помучившись, собрал палатку на небольшом уклоне между двумя деревьями. Вожатый посмотрел и спросил, расчистил ли я место он сосновых шишек. Я вздохнул. Вожатый хмыкнул и посоветовал хотя бы обкопать палатку на случай, если ночью пойдет дождь. «Хорошо»,  — сказал я и не успел: в тот же миг грянул ливень и шёл ровно пять минут. Вода мгновенно просочилась сверху и сбоку палатки, скопилась и таинственно заблестела гладью. Так мы и ночевали вдвоем — маленький глупый я вдоль одной стены палатки и большая лужа вдоль другой...

«Прирождённый турист» — мрачно подумал теперь уже взрослый Глеб, почесал спинку ползущему по ноге муравью и заснул.

Спал я, спала Оля. Спали остальные туристы, включая тётеньку Татьяну, которую снимали с лошади так же, как сажали — впятером. Спали у костра, не утруждаясь палатками, двое широколицых конюхов и их «подмастерье» — местный юноша, которого взяли просто заодно. Спала молодая, рыженькая и невероятно веснушчатая проводник Катя — спала и не знала, что уже утром она станет причиной конфликта. Спали, в конце концов, лошади.

На следующее утро всех нас ждал первый перевал.

Ботинки

Наутро один из походников отказался продолжать путь.

Кажется, звали его Владимир, но я про себя дал ему глупую кличку «Ботинки» — за колоритные потертые ботинки, которые напоминали о похождениях Индианы Джонса. Я постоянно цеплялся за них взглядом и жалел, что ботинки классные, а хозяин им достался такое говно.

Весь предыдущий день, пока мы ехали на «буханке» к началу маршрута, Владимир-Ботинки отеческим тоном говорил, что с ним, опытным походником, новички могут не переживать! Когда оказалось, что проводником будет молоденькая конопатая Катя — Ботинки скривился и недовольно засопел. Сопение продолжалось весь следующий день и вечер, а наутро он решил, что ходить под началом всяких Кать недостойно его ботинковской персоны.

И казалось бы, скатертью по жопе, но отпустить его обратно без присмотра нельзя — потеряется, все получат по шапке. Пришлось пожертвовать местным юношей, которого конюхи взяли с собой в качестве подмастерья. Их посадили вдвоём на одну лошадь и отправили на базу. Один из конюхов сказал им вслед что-то на своём широколицем языке. Языка никто не знал, но все поняли.

Катя расстроенно варила кашу — наверное, думала, что дело действительно в ней. Хотя всем остальным в лагере было понятно, что нет. Мне тоже было понятно, хотя меня опять больше заботила собственная промежность, чем чужие душевные раны. Уж таковы мужчины, ничего не поделаешь.

До перевала шли по тайге. Потом лес заканчивался, уступая место низкорослым деревцам и кустикам ягеля. К середине дня мы поднялись почти до хребта и остановились на короткий привал. В прогалинах белел снег и смотреть на это было странно — конец июля, футболка на спине вся мокрая от пота, а тут вдруг снег.

Я зачерпнул снег и слепил снежок, помедлил и откусил кусочек. Снег был вкусный — такой бывает вода, когда очень хочется пить, только ещё вкуснее.

Горное озеро

Катя сказала, что вечерняя стоянка будет у озера. Я почувствовал, что хочу на вечернюю стоянку прямо сейчас, и непроизвольно спросил: «А купаться в этом озере можно?»

«М-можно...» — Катя покосилась с сомнением. Сомнения я не заметил и воодушевился ещё сильнее. «Купаться буду!» — заявил я тут же Оле. Когда мы дошли до стоянки, все уже знали, что Глеб Будет Купаться.

Озеро действительно было. Маленькое как, наверное, все горные озера, оно тускло рябило чуть в стороне от стоянки. Все слезли с коней и посмотрели на меня глазами, в которых читалось: «Ну, давай!». Кроме меня купаться никто не собирался.

Я вытащил полотенце и хотел раздеться прямо в лагере, но решил подождать до воды. Солнце спряталось, поднялся ветер и вообще наступал вечер, а мы вышли на теневую сторону перевала.

Озеро было мелкое, из под прозрачной воды блестели камни. Я стянул одежду, разложил её на ягеле в форме себя. И аккуратно поставил в воду левую ступню. Когда вслед за ней поставил правую — левая уже успела окоченеть. Я сделал с десяток шагов вглубь озера и часто задышал, стараясь не трястись всем телом. Острые камни не давали спокойно идти, конечности стремительно теряли чувствительность. Ещё пять шагов. Глубь поглотила меня чуть выше лодыжек.

Я обернулся и тоскливо посмотрел в сторону лагеря — эх, сейчас бы к костру... если бы его кто-нибудь развёл. Но все стояли, поглощённые зрелищем — наверное, со стороны моё движение по озеру напоминало святое хождение по воде.

Нужно было срочно начинать купание. И тогда я лёг прямо там, где стоял.

Камни впились в спину, от холода затрясло ещё сильнее и вода вокруг пошла мелкой рябью — примерно так выглядит в тазу работающая ультразвуковая стиральная машинка. Лёжа на дне, я высунул на поверхность голову, как черепаха Тортилла, и нелепыми движениями потёр себе грудь и живот, изображая помывку.

После чего быстро, насколько позволяли застывшие члены, поднялся из воды и встал во весь рост. Подул свежий горный ветер и с наветренной стороны я покрылся такими крупными мурашками, что чуть не потерял равновесие.

Трясясь как в лихорадке, проковылял до берега и начал вытираться. В лагере наконец спохватились и кто-то занялся костром.

Спуски

Но больше всего мне понравилось спускаться с перевала. Раньше я удивлялся, как это лошадь так здорово умеет карабкаться вверх. Как будто у неё снизу, под копытами, есть ещё какие-то маленькие, но очень цепкие пальчики.

Теперь же пришло время ужасаться обратному. Почти все спуски мы преодолевали, не спешиваясь, и всаднику нужно было себя скоординировать. Пятками упереться в стремена, прямые ноги вытянуть вперед и вверх, а корпусом отклониться назад.

Я отклонялся как мог — хотелось лечь спиной на круп, словно акробату в цирке, да мешал баул под поясницей. Поэтому на каждом спуске я балансировал на грани падения: вытягивал вперед ноги в стременах, сжимал побелевшими пальцами луку седла и даже бровями пытался перенести свой центр тяжести на корму.

Кувырнуться вперед было очень страшно. Лошадь сама по себе довольно высокая конструкция, а если прибавить склон... Стоит только потерять равновесие, и одетый в серо-зелёную плащ-палатку, я пролечу, как оливковый Бэтмен, метров пять, прежде чем грохнуться на острые камни и совершенно точно расшибиться вдребезги.

Конь Скачок тоже испытывал понятные неудобства — сами попробуйте привязать к ногам утюги и спуститься по камням и мокрой грязи.

Несколько раз мы пересекали горные ручьи с плоскими камнями на дней, склизкими от воды и водорослей. Скачок смело входил в воду, но тут же терял опору, начинал шататься как пьяный, подставляя разъезжающиеся ноги. Сверху на нем амплитудно, словно маковая головка, раскачивался я.

Падения и взлёты

До самого большого спуска оставалось каких-нибудь четыреста метров по ровной каменистой тропинке, как вдруг меня, а заодно и всех остальных, лихо обогнала Татьяна.

Только это было не лихо. Это было неуправляемо. Непонятно, отчего татьянин конь неожиданно дал в галоп, но теперь он стремительно ускорялся сквозь косой дождь. Проводник Катя ещё что-то кричала им вслед, остальные же молча наблюдали сцену катастрофы.

С каждым скачком Татьяна теряла равновесие — ноги выскальзывали из стремян, руки отпускали поводья, а сама она медленно, всем телом, заваливалась назад, балансируя на копчике. На очередном скачке Татьяна бесшумно и плавно, как шаттл «Буран» от ракеты-носителя, отстыковалась от коня. И полетела.

И рухнула.

ХРЯСЬ! Брызги воды и мелких веточек, пружинистый рикошет от ягеля, переворот, и ещё раз — хрясь!

Катя и конюхи подскакали быстрее всех — видимо, хотели первыми успеть на подсчет переломов позвоночника. Татьяна лежала в ягеле и смотрела в небо, почему-то продолжая сохранять позу всадника. Только у всадников, конечно, не такие большие глаза.

Татьяну ощупали сначала так, а потом подняли и ощупали ещё раз. Все части были на месте. Примерно тут к Татьяне вернулась речь и она тихо спросила, можно ли некоторое время не ехать верхом.

— К-к-конеч-ч-чно, м-м-мож-ж-жно! — проводник Катя наконец-то начала выдыхать.

Впрочем, верхом было и не надо. Последний спуск оказался такой крутой и длинный, что нужно было спешиться и вести лошадей в поводу. И это не менее страшно, чем сидеть верхом, а может, даже и страшнее. Сапоги скользили, ноги дрожали и заплетались, а сверху, прямо над мной, фыркало и оскальзывалось четыреста килограммов с ноздрями и копытами.

Умница Скачок хоть и был аккуратен, но все равно временами больно наступал на пятку.

Внизу оказалось, что спуск дался тяжело всем. Я подошёл к Оле — та оцепенело стояла с поводьями в руке, смотрела в одну точку и порывисто дышала, будто готовясь заплакать от пережитого ужаса. Перспектива гибели от упавшей на тебя скотины как-то совсем не входила в туристический план.

Зато завтра — господи ты боже мой, длинная дневная стоянка! Целый день не нужно будет протирать себе зад об седло и насиловать поясницу.

Походная баня

— А сегодня будет баня! — торжественно заявила Катя.

Баня? Они оглядели место стоянки: широкая поляна в низине, кострище в окружении нескольких крупных ветвистых деревьев, горный ручей. И ни одной бани.

— Вон там баня, — конюх показал на груду камней на берегу ручья, а потом рассказал, как она работает.

Груда камней — это печка, у самой земли в камнях сделано отверстие, топка. Вокруг этих камней из веток и жердей строят каркас, а потом накидывают на него плащ-палатки и тент. Получается низкая палатка с каменной печкой внутри. Печку топят, пока камни не раскалятся, потом выгребают из топки не сгоревшие остатки дров, накрывают всё тентом и вуаля.

Почти всё место внутри занимали камни и нужно было рассесться вокруг, как индейцы в виг-ваме.

Вся группа постепенно заползла в «парную», ойкая, извиняясь и тыкая друг другу в лицо голыми боками. Я тоже залез и уселся в трусах на землю. Земля была холодная, но от камней шёл такой жар, что у меня тут же запотели глаза.

Когда все начали ёрзать и издавать звуки изнеможения, проводник Катя скомандовала «За мной!», вылезла из палатки и шагнула в ручей. За ней, взвизгивая, полезла остальная группа, и медленно, с достоинством опытного купальщика, вошёл я.

По вытертому и одетому в сухое телу разлилась истома. Было так хорошо, что даже немножко кружилась голова и хотелось прилечь буквально на минутку. Я ещё подумал о скором ужине у костра, блаженно вздохнул и пошёл вслед за Олей в палатку. Полежать так полежать.

Проснулся я в кромешной тьме и в такой же кромешной тишине.

«Интересно, а как же костёр? И ужин. Мы что, всё проспа...» — тут я немного повернул голову, чтобы как-то осознать себя в пространстве, и осёкся.

БОМ-М-М-М-М!!!

В голове ударил огромный колокол. От неожиданной боли из глаз брызнули слёзы, я охнул и зажмурился — темнота под веками раздвоилась, завибрировала и пошла зелёными кругами. Резко накатила тошнота.

Я сжал зубы и легонько пошевелил Олю за плечо — та не проснулась, только дышала как-то громче и чаще обычного. Пришлось собраться с силами и вылезти из палатки, придерживая голову руками. Костёр не горел. Прислушиваться сквозь колокольный перезвон в голове было сложно, но я прислушался. На дальнем краю лагеря кого-то невидимого мучительно тошнило.

Колокола заиграли припев, я согнулся, на карачках прополз в сторону от палатки, сколько успел, и меня вырвало. А потом ещё раз. Несколько часов после этого меня бросало то в жар, то в холод, то в какие-то полусонные видения. Один раз мне показалось, что Оля вылезает из палатки, но проснуться я не смог.

Утром у костра все сидели бледные, с кругами под глазами, и пили тёплую водичку, изнурённые ночной тошнотой.

Вчерашняя баня показала себя с худшей стороны. Точнее, дело было не в самой бане, конечно. Вы же помните: перед тем, как накрывать камни, нужно выгрести остатки дров. Сделать это то ли забыли, то ли выгребли, да не всё, поэтому вдохнуть угарного газа успели как следует.

Я подошёл к костру и взял сапоги, которые оставил немного посушиться с вечера. Носок левого сапога расплавился и висел теперь грустной резиновой каплей. «Что, плохо тебе, дружок? Мне тоже...» — подумал я, взял перочинный ножик и срезал застывшую каплю вровень с подошвой. К счастью, сапог проплавился не насквозь, поэтому просто стал на полтора размера короче.

Короткий путь

Через день Катя объявила последний дневной переход. И сказала, что решила немного срезать путь, а то и так все устали. «Мы пойдём короткой дорогой!» — эту фразу следовало бы запретить Женевской конвенцией.

В общем, мы пошли короткой дорогой и шли девять часов по тайге. Иногда тропой, а иногда и просто по лесу. Где-то на седьмом часу я начал терять человеческий облик — сидел, как ростовая кукла, безвольными движениями отгоняя мошкару и отталкивая Скачка от деревьев. Мне казалось, что идем мы куда угодно, только не в сторону базы, и впереди ещё часы и часы этого раскачивания в седле, а потом... потом…

Образ ужасающего «потом» не успел окончательно оформиться, мы вышли на грунтовку и я вдруг узнал то место, где они идут. Совсем рядом! А ещё… надо же, как изменилась грунтовка. Из зубодробительной костотряски первого дня она всего за неделю с небольшим стала ровным шоссе. Или это конь стал мягче?

Через час, расседлав коней и покончив с обедом, все сидели в полутьме аила. Двигаться не хотелось, не хотелось ничего, только продолжать сидеть, пить смородиновый чай и смотреть, как дым от очага путается в поперечных балках и исчезает в солнечном отверстии в крыше.

В шорох кипящей воды и потрескивание огня постепенно вплёлся еще какой-то шум — гул уазика, спускающегося к ним по горной дороге.

***

Когда мы вышли из аэропорта Пулково, шёл дождь. Пассажиры вокруг открывали зонты, поднимали воротники, шуршали капюшонами и торопились под навес.

Мы с Олей переглянулись, посмотрели вверх и не спеша пошли в сторону автостоянки. Никакой дождь нас больше не волновал.

Весь диплом в одной фразе

Вот вопрос: как бы вы описали ваш диплом одним простым предложением? Если сформулировать, то сразу всё понимаешь про свою научную ценность для человечества.

Я спросил у друзей в соцсетях и комментарии оказались так круты, что пришлось сделать подборку. Кажется, она неплохо отвечает на вопрос: «Чем мы все вообще тут занимаемся?».

  • Чтобы учитель лучше учил, ему надо поучиться.
  • Почему московское казначейство — не унылый бабский серпентарий с распилом, а прогрессивное финансовое учреждение.
  • Экзосомы обладают какими-то физическими свойствами, возможно это важно, но это не точно.
  • ИИ может что-то обнаруживать.
  • Если при добыче золота использовать австралийские технологии двадцатилетней давности, у нас они сойдут за передовые.
  • Роальд Даль определенно читал Эдварда Лира и Льюиса Кэррола прежде, чем писать свои книги для детей.
  • Как при помощи веревки и шарика понять работу современных радиолокаторов.
  • Воспитатели при работе с трудными детьми быстро выгорают или изначально злобные сучки? И как лучше адаптировать злобных сучек для детей.
  • Андрей Белый на самом деле немного кукушечкой поехал, но это почему-то назвали искусством.
  • Смотрите, современная литература очень похожа на кино.
  • Давайте посчитаем, с какой силой шандарахнет, если мы подожжем пыль.
  • Достаточно ли много промысловых валютных ракушек в устье реки, чтобы продавать их в Японию.
  • В любой серьезной перестрелке тебя спасет жилетка с надписью «Press».
  • Умные дети умнее.
  • Хрен знает что влияет на прокрастинацию.
  • Для счастья людям не хватает ощущения, что всего хватает.
  • Не так давно наше государство обсирало церковь, ни в чем себе не отказывая.
  • Все летописи писали на заказ.
  • Если оперным либретто придать динамики и смысла, то, может, опера ещё поживет. К музыке Верди, Пуччини, Россини в целом претензий нет.
  • Как контролировать качество уложенного асфальта, не ковыряя в нём дырки, которые никто не хочет потом заделывать.
  • Английский язык — самый зашибенский, поэтому на нем всем так нравится говорить!
  • Смотрите, эти чуваки пишут роман, чтобы написать в нем ещё один роман, а в нем ещё один.
  • Как полезно быть поэтом.
  • Когда молекулам очень холодно, они вспоминают про квантовую механику.
  • Когда человек болеет — он грустненький, но если человека пожалеть — болеть становится не так противно.
  • Если обмотать аккумулятор термоскотчем, квадрокоптер дольше летает в мороз.
  • Котлеты по-киевски — это очень вкусно.
  • Старый хлем можно модернизировать в звездолет, но стоить это будет как три звездолета.
  • Удивительное путешествие наших экскрементов.
  • Сектанты почему-то социализированы лучше, чем студенты педа.
  • В Усть-Каменогорске можно построить многоэтажный информационно-вычислительный центр, только нахрена.
  • Шизофреники чаще рождаются в марте.
  • Чтобы уменьшить текучесть кадров на почте России надо сотрудникам больше платить.
  • Звукоподражания действительно подражают окружающим звукам.
  • Почему опухоль мозга от радиации не дохнет, а пухнет.
  • Чтобы сберечь природу, нужно ее охранять.
  • По сердечному ритму можно предсказать надвигающийся пиздец.
  • Старайтесь не травить дафний стиральным порошком.
  • Давайте построим тут пряничный завод без изучения рынка сбыта.
  • Как негры зовут друг друга в джазовой музыке.

От себя добавлю, что можно ещё делать междисциплинарные дипломы, прикиньте! Типа «Давайте построим тут пряничный завод и обмотаем его термоскотчем». Или «Для счастья людям не хватает ощущения, что шизофреники предскажут надвигающийся пиздец».

«Какой театр, ты что, дурак?!»

Однажды я захотел играть в театре и неожиданно прожил там целую маленькую жизнь. Дело вот в чём.

Каждый раз, когда мне нужно было выступать перед людьми, делать презентацию или доклад — я превращался в табурет на тонких ножках. Голос сипит, во рту пересыхает, руки холодеют, мысли путаются. Говорить, конечно, мог, но внутри — никакого удовольствия. Что-то с этим нужно было делать. Я увидел у приятеля в соцсетях перепост про театральную студию и сразу записался.

Мне попался маленький частный театр под названием «Астролябия». А сам театр находился в корпусе бывшего хлебозавода «Пекарь». В нём, как в трупе огромного кита, поселились разные организмы: конторки, офисы, мини-производства, мастерские и вот театр. Когда в театре что-то ломалось, перегорало, падало, отваливалось или упорно не получалось — мы говорили, что это шалит Чёрный Пекарь, дух театра.

Хочется как-то сразу передать вам театральную атмосферу в двух словах, не знаю. Ну вот, входишь в закулисье, а оттуда из глубины трагический крик: «...пусть, блядь, Петя поёт, у него мать — оперная певица!!!» Нигде так не кричат, как в театре.

Я считаю себя актёром примерно в той же мере, в которой может считать себя десантником человек, искупавшийся однажды в фонтане. Но время, проведенное на сцене и за кулисами, шло по моим внутренним часам год за три. И потому оставило уйму впечатлений.

Театр — это режиссёр

Все наши актёры были любителями, за исключением двоих, а вот режиссёр попался профессиональный — выпускник Щукинского, курса Хейфеца. Режиссёр Сергей Георгич был некрупен собой, похож на Уиллема Дефо и мрачен большую часть времени — до момента, пока не начинал объяснять мизансцену.

Все, кто приходил в театр, сначала несколько месяцев учились у него в студии, а потом по мере успешности вводились в спектакли.

Когда я пришёл в первый раз, на сцене что-то репетировали, а режиссёр сидел на первом ряду, скрестив руки и вытянув ноги. Я подошёл и сказал, мол, вот я звонил, хочу заниматься. «А зачем?» — сварливо спросил Сергей. Я что-то пролепетал про публику, скованность и голос, но его это ожидаемо не впечатлило.

Он разогнал всех со сцены и скомандовал мне: «Давай, выходи». Я вышел на сцену. «Так, — продолжил он, — вон табурет в углу стоит. Возьми его, поставь на середину сцены и сядь». Я принес, поставил и сел.

Он посмотрел, пожевал губами и потёр щетину: «Угу. Игровой тип, понятно. Ну ладно, садись, скоро начнём».

Вот так я узнал, что у меня игровой тип. До сих пор без понятия, что это значит.

Занятия в студии обещали два раза в неделю по три часа, но тут меня вштырило. Я приходил четыре раза в неделю и проводил там по 4-5 часов, пока не начинал опаздывать на метро. Формальное время занятий не очень беспокоило Сергея — он начинал объяснять, входил в раж, для понятности выскакивал на сцену, показывал сам, заменяя половину слов на «твою мать» в совершенно разных, но методически очень понятных интонациях.

На метро Сергей Георгич не торопился, потому что в театре практически жил. Иногда он сам немного напоминал реквизит: чтобы случилось занятие, режиссера надо было разбудить.

Театр — это текст

Поначалу мне казалось невероятным, что люди могут запоминать столько текста. Спектакль на два часа и всё время нужно говорить, причём вовремя и не запинаясь. В студии мы начинали с басен, стихов и отрывков прозы — и их-то ещё можно было запомнить.

Хотя и это удавалось не всем. Ученик студии Антон — сорокалетний мужик, который снимался в массовке, но хотел большего — вообще не мог запоминать текст. Пересказ басни превращался для него в бесконечную пытку. Он говорил первую строчку и забывал вторую. Вспоминал третью, бил себя ладонями по ляжкам, ругался, начинал сначала и снова забывал.

Но это совсем крайний случай и до спектаклей у нас Антон так и не дошёл.

Начав репетировать спектакли, я понял, куда в организме складывается текст. У меня он складывался в собственные движения и в интонации партнеров. Когда ты прошел по сцене сто раз одновременно с текстом, он начинает выскакивать автоматически, минуя память.

Правда, был побочный эффект — внутри труппы мы начали фактически общаться текстом спектаклей. И прекрасно друг друга понимали, в отличие от окружающих, которые диковато косились, стоило нам оказаться в людном месте.

Но всё же иногда текст забывался. «Глаза обосравшегося оленя» — у нас это был почти официальный термин. Когда ты видишь, что партнер смотрит на тебя такими глазами, значит всё, он забыл текст. Надо спасать ситуацию — задавать ему вопрос, слепленный из его текста, или говорить кусок текста за него, и следить, когда в зрачках снова появится осмысленное выражение.

Один раз было такое, что мой сотруппник напрочь забыл текст посреди своего длинного монолога, изобразил какой-то порыв и сбежал за кулисы, не дожидаясь помощи и оставив меня на сцене. Самый страшный актёрский грех — бросить партнёра.

Театр — это неостановимый поиск

Поиск реквизита, в основном. Его розыск, покупка, пошив. Его можно откуда-нибудь с трудом вытащить и отряхнуть, после чего критически оглядеть и сказать: «А пойдет!». Я регулярно появлялся на блошином рынке и бродил там, вглядываясь в тряпьё.

Внезапно пригодилось 14 лет лежавшее в шкафу кимоно. И то, что оно уже слегка пожелтело по углам от времени — это даже хорошо! Аутентичненько!

В телефоне появлялись странные контакты. Например, «Ксения Авоська» и «Илона Чайник». Я с трудом представляю себе, что мог подумать человек, подвесивший на Авито объявление о продаже плетёной авоськи и в тот же день получивший звонок: «Продаете? Выезжаю!». Кому может понадобиться авоська за сто рублей?

Надо сказать, купив авоську, ее не хочется отдавать в театр — у нее кожаные ручки, мягкое прочное плетение и она переживет пятьсот полиэтиленовых и картонных пакетов. А чайник? Советский такой алюминиевый чайник, электрический, новый! С зеленой эмалью. Мечта, а не чайник. Триста рублей за мечту.

Те вещи, что попадают в театр в качестве потенциального реквизита, но не пригождаются сразу — оседают по подсобным помещениям, копятся, наслаиваются, как жировые складки.

И в этом заключалось слабое место режиссёра — он был страшным барахольщиком. Весь театр был буквально найден на помойке и притащен Сергей Георгичем в закрома. Его закрома мы уважительно называли Гнездо. Три помещения, расположенные галереей — в ряд — были под потолок заполнены хламом, то есть, тьфу, ценным реквизитом. Только посередине был узкий, в одну ногу, проход.

Мне кажется, если вынуть все сложенные там вещи и расставить их в определенном порядке, то получилась бы действующая модель СССР.

Театр — это полосатые чулки и копчёная рыба

Поскольку театр частный, то готовить его к спектаклю нужно самим. С дисциплиной у господ актёров полный швах, поэтому подготовка выглядела чрезвычайно занятно.

Готовиться нужно было в несколько этапов:

  1. Помыть полы во всем театре.
  2. Расставить реквизит на сцене.
  3. Надеть костюмы.
  4. Продать билеты пришедшим зрителям.
  5. Выходить на сцену вовремя и не забывать слова.

На деле выглядело примерно так:
— Кто дежурит завтра перед спектаклем? — дежурные как раз мыли полы, драили туалеты, расставляли печеньки в буфете и ставили самовар.

Молчание.
— Кто может прийти пораньше, помыть пол и расставить всё?
— Я не могу.
— Я работаю.
— Я только к 19 смогу...
— Да ёпта. Ладно, я приду.

За полтора часа до спектакля начинались крики:
— Где степлер, вашу мать?! — степлер нужен был, чтобы крепить скатерти к столам, если на сцене происходит застолье.
— Было два степлера, где они оба, падла!

Потом снова крики:
— Где мое платье?!
— И чулки мои — где?! Полосатые! Нет, с другими полосками!!!

С другого конца гримерки:
— Полотенце, сука, кто взял полотенце, я убью его!

За три минуты до начала, озабоченно:
— Слушьте, а где мистер Пип? — это иностранец из пьесы Ильфа и Петрова «Сильное чувство».
— Да позвоните вы ему.
— Алё, ты где? Как это «забыл», чудовище? Давай, скачи!... Ах ты у-учишься?! М-мать... Так, Пипа не будет.
Немая сцена, все думают. Мысль не приходит.

Думают еще некоторое время, потом смотрят на Мишу. Миша пришел в театр первый раз за два года, чисто поздороваться и поглядеть спектакль. Миша простужен.
— Мишань, тут такое дело... Надо играть Пипа.
— Да вы чо, не... Чо вы. Не! Я не! Я же ведь не! И простужен еще!
— Миша, давай, иначе жопа. Там всё просто. Ничего делать не надо, просто, короче, стой, изображай изумление, и еще две фразы скажи вот сюда и сюда, а дальше мы сами.

Мишу одевают, инструктируют, вручают текст — он смотрит в него стеклянным взглядом. Что-то понять и запомнить в такой ситуации совершенно невозможно. Но выходит на сцену и там из него получается мистер Пип. Вуаля. Можно после спектакля в гримерке доедать копченую рыбу из реквизита.

У нас в театре всегда такой едрический быт, как будто он засосал в себя три квартала коммуналок

Театр — это понимание

У меня есть знакомый, он бизнесмен. Очень энергичный, деловой. Хваткий! Ему не до рассусоливаний, бизнес — жестокая вещь. Я ему как-то наполовину нарочно проговорился, что играю в театре. Он посмотрел так, будто я сказал, что ем бумагу или ещё что-то в этом духе. Он думал, я пошутил.

Когда понял, что нет, пораженно спросил: «Глеб, а... а... зачем? Ты дурак, что ли? Ну то есть... ты дурак?!» Я ответил как есть — что мне захотелось, и я пошёл. «Слушай, — сказал он, — мне вот иногда хочется выебать кого-нибудь, но я же этого не делаю!»

Я мысленно сравнил театр со спонтанным изнасилованием и не нашелся, что ему ответить.

Примерно через неделю он же рассказывал мне, какая отличная и безжалостная попойка у него была в выходные. И спрашивает: «Слушай, Глеб, а вот ты вообще как расслабляешься?». Когда я соотнёс у себя в голове эти два разговора, то очень смеялся.

Театр — это грёбаные актёры

Режиссёр рвал и метал. Сидящие за полуоткрытой дверью зрители не смущали его ни капли. Господа актёры-любители доконали шефа и случилось это прямо перед первым звонком к спектаклю.

Спектакль был под угрозой.
— Ка-а-ак! — орал режиссёр, орошая слюной, — ж-ж-же вы все мне н-н-н-надоели!!! Да вы же них-х-хрена-а-а!!! Всё придумывают и придумывают! — это касалось вновь открываемых способов продавать билеты, — портят и портят! Вы билеты продавать не умеете? А? А?!!

Билеты мы продавать умели, но периодически испытывали с этим трудности, и о них всегда ставили в известность режиссёра. Легкомысленные глупцы.

— А я вам тут что-о-о?! Только успевай за вами! Туда! Сюда! Туда! Сюда!!! — здесь режиссёр, трясясь от гнева, показал жестами, как он туда, а потом сюда.

Судя по всему, под «туда» имелось в виду мытье посуды после неизбежных гримёрочных чаепитий, а под «сюда» — уборка реквизита. После спектаклей наигравшиеся актёры, весело гомоня, расходились по домам, не убрав игрушки.

— ...к чёр-р-ртовой м-матери!!! — это как раз относилось, кажется, к зрителям и способу завершения сегодняшнего театрального вечера. Управлять звуком и освещением на том спектакле мог только режиссёр. А он сейчас не мог совладать с собой.

Перспектива закончить, не начав, всё более пугала. Одетые и загримированные актёры угрюмо молчали. Все представляли, как кому-то из них придётся выйти к зрителю и, пересыхая горлом, сказать, что всё отменя... Нет, невозможно себе даже представить.

— К чёр-р-ртовой м-м-матери!!! — в очередной раз повторил режиссёр и с грохотом покинул гримёрку. За собой он оставил общее угрюмое сопение и всхлипы особенно впечатлительных актрис.

Но через десять секунд из каморки звукорежа раздался звонок к началу.

Театр — это уважаемые зрители

Любой театр состоит из ярких цветов, непроглядных теней, топота каблуков. Шершавых предметов, боковых мест, бархатных штор, взлетающей пыли, шорохов и скрипов. Зритель в театре должен чувствовать себя странно.

Я помню, как в нашем крошечном, траченном молью театре зритель как-то оставил негативный отзыв. О том, что ему чаю не наливали в буфете, и надо было самому у самовара краник повернуть и чашечку подставить.

— Уважаемый зритель, — хочется ответить ему сквозь года. — Приятно организовать буфет для того, кто пришел посмотреть спектакль, но совершенно бессмысленно играть для того, кто пришел заедать вафелькой чай.

Смысл актеров на сцене в том, чтобы играть в темноту, но не в пустоту.

Театр — это выход вовремя

Помню первый выход на сцену перед зрителями — очень, знаете, было страшно обосраться. В гораздо более прямом смысле этого слова, чем вы думаете. Ну, бывает, припрёт от нахлынувших чувств. Смотришь в щёлочку двери, которая ведёт на сцену, слышишь, как постепенно подходит твой текст, и наполняешься ужасом. Вот, вот ещё три фразы, а потом я! Две фразы, одна, ййых!..

Даже небольшой актёр даже от скромной роли получает уйму впечатлений. Когда я играл старого бухгалтера Хирина в чеховском «Юбилее», получаса на сцене хватало с лихвой.

Темпераментная роль играется в валенках и зимнем свитере, под валенками шерстяные носки, на свитере пиджак и шерстяной шарф. А представьте это летом. Плюс софиты. Через 15 минут в таком облачении организм начинает активно обезвоживаться, пот стекает по лицу, увлекая за собой грим — старик Хирин молодеет на глазах, морщины капают с носа и увлажняют щетину на щеках. В самые остросюжетные моменты с лица разлетаются брызги, как у боксера от удара.

А иногда — редко-редко! — доводится испытать эйфорию от того, что некое действие совершилось ровно так, как должно было. Или что голос твой прозвучал на краткий миг именно так, как ты и планировал.

Или что кто-то там, в живой темноте зала, вдруг понял именно то, что ты на самом деле хотел сказать.

А однажды театр затопило

Случилось это в начале январских праздников. Я как раз пришел пораньше, чтобы порепетировать перед спектаклем, взял ключи, поднялся на второй этаж, открыл замки на железной двери и шагнул в темноту.

Окон в театре нет, поэтому тьма там плотная и жирная, как волжский чернозём. Пробираться по ней нужно строго наощупь — на каждом шагу подстерегают передвинутые и брошенные предметы мебели, обуви и реквизита. С помощью которых легко себе что-нибудь разбить, подвернуть или проткнуть в любой части организма.

Я медленно, толчками, как каракатица, двинулся ко входу в зал, а затем в каморку у задней его стены. Там включается свет и стоят пульты с крутилками и бегунками для прожекторов на сцене.

В темноте зала сразу возникло ощущение, будто идёшь по гулкому гроту где-то в прибрежных скалах. Самая яркая деталь, ассоциирующаяся с гротом — капающая вода. Я как услышал это, мысленно завёл обратный отсчет: три часа до спектакля.

Шлепая по мокрому и подсвечивая себе телефоном, пробрался в режиссерскую и передумал включать свет — пол блестел, с потолка капало. Умереть в театре, может, и не самый худший вариант, но лучше уж на сцене в блеске софитов, чем в каморке во вспышке короткого замыкания. У стены, серебрясь в луче телефонного фонарика, вода весело стекала по фановой трубе, присоединяясь к луже на полу.

Я вернулся в коридор, чтобы подняться этажом выше. Навстречу шла Наташа — сразу было понятно, что Наташа хочет каких-нибудь классных новостей!

Классная новость была одна — мы тонем, свистать всех наверх! — и я её тут же ей рассказал. Наташа секунду поразмышляла и направилась к лестнице, чтобы подняться на пятый этаж и начать там безжалостно и быстро убивать людей.

Миновать третий и четвертый этажи Наташа решила вот почему. На пятом этаже жило какое-то рыбное производство. Мидии там или устрицы — не разбери поймёшь, но где производство, там и отходы. Отходы всегда исправно спускались по трубе вниз, но однажды летом труба забилась внутри, и отходы спустились снаружи трубы и прямо к нам за кулисы.

Синонимы к запаху рыбной жижи неожиданно подходят к описанию удачного театрального представления: жижа пахла ошеломляюще, исключительно! Грандиозно! Полторы недели после этого театр стоял вывернутый подкладкой наружу и источал. Поэтому Наташа думала недолго. В этот раз пятый этаж был совершенно не виноват, но эмоции требовали выхода. Смущенные среднеазиатские рабочие прятались за резервуарами и с акцентом отвечали «э-эта ни мы»…

Пока Наташа мешала киргизов с планктоном, я пошёл на третий, где несколько озадаченных людей, которые, видимо, тоже только что пришли, стояли вокруг торчащего из пола обрезка трубы. Эта труба и раньше там была, но никого не беспокоила ровно до момента, как начала работать фонтаном из мутной теплой водички.

Водичка хлестала уже некоторое время, обширная лужа запрудила коридор в нескольких местах и распространялась все дальше по этажу. Один из свидетелей фонтана взял большую тряпку и, покрываясь брызгами, заткнул ею трубу. Фонтан прекратился, подумал, поискал несколько секунд, и со звуком «пфшшш!» продолжился из под мешков с цементом, сваленных в конце коридора.

Сантехник по телефону объявил подлётное время — 15 минут, и подоспевшая часть труппы принялась бороться за живучесть. Процесс заключался в основном в том, что вода должна была удаляться быстрее, чем прибывала. Свет все же включили — пульты к общему облегчению оказались не тронуты, а со светом шанс на спектакль хоть и призрачный, но был.

Спустя два часа и много ведер воды сантехник что-то там заткнул, что-то прочистил, перекрыл, разморозил и локализовал течь до одной трубы у стены зала. Течь то стихала, то принималась вновь, сопровождаемая туалетными звуками.

Коридор театра наполнил многочисленный зритель. Зритель вошёл в зал. Ему навстречу из положения раком синхронно разогнулись и щёлкнули поясницами распаренные красномордые актёры. И честно сказали, что готовы играть вот прямо здесь. И сейчас. Несмотря на.... В этот момент возобновилась течь и туалетные звуки, поэтому осталось только показать рукой, несмотря на что именно мы готовы играть. Либо же уважаемый зритель будет приглашен в другой день.

Видимо, перспектива сразу идти по морозу обратно до метро зрителя не прельщала, поэтому он единодушно согласился смотреть спектакль немедля. И в дружеской атмосфере водопроводного тепла, влаги и вкусно пахнущей сырой штукатурки представление совершилось.

Но иногда театр заканчивается

Прошло несколько лет, я ехал по Красноармейской улице, а там бульдозер разравнивал основание завода «Пекарь», того самого, в котором был наш театр.

Ну вот же он был тут, на втором этаже, и выглядел, знаете, довольно основательно. Стены — во! Потолки — во! Прям трёшь мокрой тряпкой пол — и чувствуешь всю монолитность. Или на диване в гримёрке лежишь, отхлебывая чай — и ни малейшего нет ощущения преходящести. А сейчас я смотрю из окна автомобиля, стараясь попасть взглядом примерно в то место, где была каморка за сценой, а там воздух. И всё. Воспоминания есть, а места нет.

И, в общем, я подумал, что есть какая-то принципиальная разница между воспоминаниями о том, что физически существует, и о том, чего уже вообще нет.

Ну, например, я 10 лет назад переехал жить в другой район, а старый наш дом остался. Бывает, я проезжаю мимо него, правда, очень редко. Но он стоит и в нём квартира, в которой я жил. Она, конечно, другая сейчас, и всё же она есть. И вспоминать проще.

Когда ты вспоминаешь место, которое есть, то как бы мысленно идёшь туда, ощупываешь его невидимой мысленной ладонью и эта невидимая ладонь упирается в стены и в предметы, вызывая воспоминания. Даже не ладонь, а вроде как эхолот: посылаешь воспоминательный сигнал, а он отражается и возвращается к тебе. И какую-нибудь глупость обязательно зацепит и принесёт.

С театром ты вроде делаешь то же самое, но сигналу мысленного эхолота не от чего отражаться. Сосуд воспоминаний разрушен.

Наверное, людям кажется, что пока место есть и дом стоит, всё можно вернуть. Вернуть. Конечно, нет, так не бывает и это понятно. Но дело же не в возвращении, дело в возможности. Вот и весь спектакль.

Леденцы и границы

Был сегодня в магазине и покупал фруктовые леденцы на развес. Там такой большой лоток с разными конфетами и ты сам выбираешь и взвешиваешь.

И я сначала нагрёб целую горсть в пакет, а потом думаю: «Да какого чёрта?». Я же их раньше уже покупал и знаю, что лимонные вкусные, а остальные нет.

Высыпал обратно и начал выбирать только лимонные. Жизнь одна, в конце концов, надо прожить её достойно.

Стою, выбираю, наслаждаюсь внутренней свободой. И тут какая-то тетка идёт, останавливается, смотрит на конфеты, потом на меня и вдруг: «Чего вы выбираете-то? Вон они все вместе лежат, так и надо вместе брать! Выбирает он!»

И дальше пошла, не дожидаясь реакции.

Я даже не успел переключиться с мыслей о том, как теперь ещё буду сам просить вернуть деньги, которые у меня занимали, и говорить парикмахеру, что стрижка не нравится.

Короче, звонили в прачечную, а я растерялся.

А другой стороны, ну растерялся и растерялся. Конфеты-то всё равно все лимонные.

Парикмахер Рома

Я обычно хожу стричься в парикмахерскую «Удача» возле дома. Название очень нравится. А тут повысил себе уровень нормы, сходил в барбершоп и впервые подстрижен, как взрослый человек.

Хотел сказать, что первый раз меня стриг мастер-мужчина, но вспомнил, что второй. В первый раз стриг Рома.

Лет семь назад зашёл в крохотную парикмахерскую где-то во дворах. Поздоровался с парикмахерской девушкой и предложил себя подстричь.

  • Садитесь, — сказала девушка, дождалась, пока я усядусь, а потом обернулась вглубь зальчика и позвала Рому.
  • Рома-а!.. — сказала девушка Роме.

У меня за спиной из подсобки вышел Рома. Так на арену выходят гладиаторы, чтобы там плющить головы врагов вместе со шлемами и связывать хвосты диким тиграм.

Рома внешним своим видом олицетворял сразу несколько профессий и парикмахера среди них не было.

Волосами, бородой и очочками он был похож на позднего Леннона, только широкая морда смазывала сходство. Пересекаемое сверху-вниз подтяжками пузо чем-то роднило его с породой закаленных штормами корабельных боцманов.

Если короче, то бравый товарищ Рома здорово напоминал мясника.

Неспеша, вразвалку Рома подошел к креслу, мясницким жестом закатал рукава, обнажив сине-зеленые татуировки на предплечьях, и басом спросил, как будем стричь.

Я ещё секунду смотрел на длинный татуированный нож на внутренней стороне роминой ручищи, потом совладал с собой и в геометрических терминах — столько-то сантиметров там и там, а вот тут под таким углом — объяснил, как же будем стричь.

После чего Рома взял ножницы и машинку и подстриг меня совершенно не так, как надо было, а наоборот через жопу и непонятно как.

В процессе стрижки я не кричал «Уши, ёп, уши, осторожно!» только из страха, что у Ромы от внезапности может дрогнуть рука и тогда всё.

  • Ну, вот так! — пророкотал он в конце, залюбовавшись, и жестом пригласил оплатить сеанс.

Так я и сделал, радуясь, что по-прежнему физически способен что-либо оплатить. И выбежал в этот прекрасный мир людей с двумя ушами.

Ранее Ctrl + ↓