Rose debug info
---------------

Глеб Клинов

Заметки редактора и человека
РассказыПортфолиоТелеграмklinovg@gmail.com

Теперь папа — это я

Что бы ни случилось, во мне хватает пространства одновременно для всего: злости и скорби, красоты и смеха, друзей и одиночества, работы и семьи, сарказма, любви, мытья посуды, безнадёжности, решимости, раздражения и меланхолии, действия и бездействия, быта и мечты. Ничто не может и никто не вправе претендовать на меня целиком.

Ну разве что Артём Глебыч. Он по крайней мере ближе всего к этому подошёл. Вот он, да, подошёл и стоит с шишкой на лбу — шишку он заработал вчера. Решил, видимо, что он давно не получал повреждений и родители как-то расслабились. Поэтому залез на скамейку и сбросился.

Папа, то есть я (теперь папа — это я), при этом не присутствовал, ему предъявили уже готовую шишку. Отдельно от диких воплей ребёнка, обиженного на твёрдость плиточного пола и неумолимость силы тяготения.

Я вообще, кажется, не присутствовал ни при одном ребёнковском форс-мажоре — то я на работе, то на тренировке, то вышел на пять минут. Из-за этого у меня складывается ощущение, будто Артём Глебыча вообще нельзя с Мариной оставлять — ему сразу наносится урон.

Трудно представить, какое ощущение складывается у Марины. Наверное, когда я собираюсь уходить, она думает, что я опять почувствовал, как ребёнок хочет самоубиться, поблевать или затемпературить, и тороплюсь поскорее свалить. А возвращаюсь только тогда, когда он хочет спокойно играть в машинки, кушать виноградик, улыбаться с ямочками на щеках и читать книжки. И умильно шепотом говорить «папа», наслаждаясь эффектом тающего в лужу отца.

Меж тем, «папа» — это пока что почти сто процентов словарного запаса. Всё остальное заменяет качественное звукоподражание, а подражать у нас есть чему! Тарахтит трактор, кричат чайки, мяукают коты, звучно вздыхают родители, падают предметы — всё это находит живейшее отражение в звуках. Особенно в ходу песенка про «а-а, крокодилы-бегемоты». «А-а!» получается великолепно, всем телом.

Отдельной звуковой позицией идёт нытьё — оно работает как Рафаэлло, вместо тысячи слов. Только рафаэлки мягко падают тебе в желудок миндальным сердечком, а не вгрызаются в мозг зазубренным остриём.

Что касается чтения книг, то библиотека Артём Глебыча за последнее время чудовищно разрослась. Кажется, она грозит сравняться с библиотекой родителей, а нам наша досталась за три поколения двух семей вообще-то. В большинстве книг фигурирует техника, так что любовь к экскаваторам и бетономешалкам пошла дальше и теперь в семье знают фронтальный погрузчик, гидромолот, глубокорыхлитель, лущильщик, культиватор и сеялки общего назначения и точного высева. Что уж говорить про такой примитив, как грейдер или каток.

Сюжет одной из последних купленных книжек, например, в том, что мальчик потерял зимой во дворе грузовичок и они с мамой вышли его искать. На улице мама начала садиться за руль всё новой и новой техники и застревать на ней в снегу. Сначала она засела на джипе, потом на грузовике, на тракторе, бетономешалке, бульдозере, кране и ещё на чем-то. Ни на секунду не теряя энтузиазма. А в конце они руками раскопали этот несчастный детский грузовичок.

Ещё одна пока не разорванная в клочья книжка — о том, как работает человеческое тело. Там на каждом развороте картонные язычки, которые надо вытягивать туда-сюда и видно, как у нарисованных людей обнажается мозг, или вылезают глаза, или проваливается в желудок прожёванное яблочко. Артём Глебычу она слегка на вырост. Да и мне, кажется, тоже. До чего дошло детское книгоиздание с разнообразными язычками, слоями, выпуклостями, окошечками, наклейками и липучками — потрясает воображение.

А сейчас дело к вечеру. Скоро Артём Глебыч прибежит в комнату, влезет на кресло, хозяйски усядется и укажет требовательным пальцем на телек. До «папакутимутики» осталось совсем недолго.

За чем гонятся герои

Если вдруг вы помните, как я рассказывал о походе на мужской тренинг и уверены, что больше я ни во что подобное не влезал, то ну ей-богу. Конечно, влезал.

Например, друзья позвали меня как-то на «Гонку героев» и я сразу согласился. «Гонка героев» позиционирует себя как спортивный праздник, на котором все бегут, проявляют личную настойчивость и командную взаимоподдержку, розовеют от свежего воздуха, выделяют эндорфин и улыбаются на финише.

Десять километров по пересеченной местности с препятствиями, а я пробежки ненавижу даже больше, чем.

Мы приехали на Песочненский танковый полигон морозным августовским утром. Стылый летний ветерок как раз отогнал дождевую тучу, а о чем ещё можно мечтать! До старта нашей команды оставалось ещё прилично времени, а я когда чего-то жду, то обычно ем. А там полевая кухня, и я немедленно съел две порции гречки с тушенкой, чтобы легче было бежать.

О гонке мы знали только, что наверняка придется запачкаться или даже промокнуть. Ну ничего, я готов немного запачкаться.

Но потом мы стартовали и через тридцать метров вбежали в грязную холодную лужу по пояс глубиной, из которой выбрались полностью в глине и с песком в трусах. И это была самая небольшая, хоть и самая ошеломляющая лужа на маршруте.

Лето в тот год оказалось дождливое, поэтому полигон был наполовину просто затоплен. Две трети трассы залиты водой и чаще всего по ней приходилось не столько бежать, сколько брести, шумно булькая. Я устал сразу же, как только прошел первое препятствие. Очень некстати, когда после этого нужно пробежать еще девять километров и восемьсот метров.

Что интересно, препятствия даже без учета общего затопления предполагали регулярное форсирование водных преград. Например, котлован с бревенчатыми поперечными стеночками — одну перелез, под второй поднырнул, перелез, поднырнул и так далее.

Или еще котлован, вдоль которого висят скалолазные стенки с зацепами и надо ползти и не срываться.

Или ещё котлован, над которым протянут канат, и надо ползти по нему, цепляясь ногами и руками. Но канат натянут не очень сильно, поэтому примерно к середине ты вроде ползешь как нужно, но всё равно погружаешься. А ещё берега этого последнего котлована укреплены брикетами соломы, которые, судя по запаху, до этого вымачивались в навозе. И все такие ползут и по глазам видно — нюхают. И ещё сильнее стараются не погружаться в котлован, но всё равно неизбежно погружаются. Этакий жизненный путь в миниатюре.

И ещё был котлован, в который просто нужно спрыгнуть. Залезть на пятиметровую платформу — и ха-дыщ оттуда в мутные воды. А потом сразу всплыть и проявить энтузиазм и бодрость, потому что напротив этого котлована стоит фотограф и фотофиксирует всплытие участников.

Котлованы перемежались, например, военной техникой. Стоит, значит, на пути какой-нибудь гусеничный БМП, а тебе нужно под ним пролезть. БМП и так-то не очень высокий, а ещё половина пространства заполнена водой и вот ты, значит, ползешь, стараясь не пить то, в чём ползешь. Но я потом разработал и успешно применил тактику морского котика. Не того котика, который американский морской пехотинец, а настоящего, из семейства ушастых тюленей. Я отталкивался руками как ластами вбок — и скользил под БМП вперёд, задрав подбородок. Надеюсь, ползанье под БМП никогда мне, блять, не пригодится.

Лучше котлованов запомнилось только препятствие, где на стальной раме висели автомобильные покрышки в два яруса — и ты между этими ярусами втискиваешься и ползёшь метров десять, покрываясь клаустрофобией, и чувствуешь себя так, будто тебя удав проглотил и проталкивает. И в конце радостный выпадаешь из этих покрышек на землю, как какашка. И фотограф, конечно, тут как тут.

Самое последнее препятствие называется Олимп — это такая конструкция с платформой наверху, на которую нужно взбежать по параболически восходящей поверхности. Платформа метрах на семи, наверное, и восходящая поверхность доходит почти до вертикали, поэтому прям до верха, конечно, по ней не добежать. Но там свисают канаты. Нужно добежать докуда можешь, схватиться за канат и, перебирая руками и матерными словами, докарабкаться до верха.

Сначала забегают самые ловкие, а потом они затягивают на канате наверх самых всех остальных. И дергают их наверху за руки и за ноги и переваливают на платформу и лежат там все вперемешку, шумно дыша и упираясь грязными лбами друг другу в произвольные части тел.

Ну и финиш. А потом ещё три дня от тебя дома в душевой остаётся песок.

Такая, в общем, омерзительная вещь эта «Гонка героев», что я участвовал три раза и один раз даже ночью и без очков, чтобы гарантированно не видеть всего этого ужаса.

Shaman жив

Посмотрел новый клип певца SHAMAN «Живой». Я, главное, ещё вчера заметил, что под постами о прошлых клипах вдруг участились комменты про то, какой я завистливый упырь, но как-то не связал. Думал, может, Крещение влияет. Но нет. Влияет, видимо, клип.

В начале клипа на экране написано, что он посвящен всем, кто пострадал за правду. Хотя какое отношение имеет... ну ладно. Надпись гаснет, начинается действие.

На полу тюремной камеры попой сидит певец SHAMAN. Ноги его босы, грязно тело и едва прикрыта грудь. В сцепленных ладонях зажат крест. С прошлых клипов крест немного увеличился, намекая на творческие успехи.

После общего вида певца SHAMAN по правилам операторской работы показывают шокирующие детали. Бровь певца рассечена. На подбородке красивущая, томная царапина. Костяшки пальцев не то чтобы разбиты, но натёрты. Они такие... розовенькие. Ноги связаны блестящей стильной цепочкой, но не слишком туго. Видимо, пленители певца SHAMAN сначала связали ему ноги потуже, но он привык стоять с широко расставленными и начал всё время падать и разбил себе лицо. Ну они и ослабили.

Пока мы разглядываем смиренную холщовость его одежд и белизну влас, певец SHAMAN начинает переставлять отпущенные ему на всё творчество пятьдесят слов.

«Холодное небо
И сердце в груди на куски
Ты страху не верил
И правду искал вопреки.

Стирая до крови
Всю душу свою через боль
Ты — воин света
Который остался живой».

Рифма и музыка неизменно подходят для того, чтобы подставить в куплет вообще любой текст. Ну, навскидку.

Холодное небо
И сердце в груди на куски
От холода сморщились
И затвердели соски.

Стирая до крови
Все уши мои через боль
Ты связки раздвинул
И взял свое верхнее «соль».

Не дожидаясь припева, за певцом SHAMAN приходят зловещие фигуры в черных мантиях с капюшонами, выводят его в широкий полутемный коридор и толкают в спину. Толкнутый певец SHAMAN, изображая измученную походку, ковыляет по коридору на прямых ногах, а по бокам от него орёт и беснуется толпа в лохмотьях. Они потрясают кулаками, тянут к певцу SHAMAN скрюченные пальцы, скалят зубы, как урук-хайи перед штурмом Хельмовой Пади, а их проклятья сливаются в единый вой. Видимо, примерно так изображают тех, кто не очень любит певца SHAMAN или, например, имеет литературное образование.

Певец SHAMAN, стоически игнорируя клацанье челюстей по бокам, идет вперед и смотрит несгибаемым взглядом. Становится видно, что у него не только рассечена бровь и поцарапан подбородок, но ещё разбита скула и разорвано ухо. Совершенно точно он подставил левую щеку, когда его ударили по правой.

Кто-то высовывается из толпы и наотмашь бьёт певца SHAMAN по самому чувствительному месту — по кресту. Крест выпадает из ладоней и тут даже стоический SHAMAN оборачивается на ударившего, мол, ау! Ты чё по кресту!

На фоне этой душераздирающей сцены звучит припев.

«Живо-о-о-ой
Скажи своё имя, герой
Ты, непокорённый судьбой
С победой вернулся домой
Живой, живо-о-ой».

Скажи своё имя, мой бой. Я русский вернулся домой. Мда. Тут из толпы выбегает девочка, хватает упавший крест и начинает протискиваться вслед за певцом. Девочка — блондинка, а хороших людей в клипе маркируют достаточно просто. Блондины хорошие. Остальные либо черноволосые, либо седые, либо вообще лысые злыдни.

Певца вводят в тёмный ангар с эшафотом. На эшафоте столб, очевидно позорный. Сверкая блестящими цепочками на ногах и руках, певец SHAMAM бредет к эшафоту. Тут его догоняет девочка-блондинка и возвращает крест. Они смотрят друг на друга, как два хороших человека посреди остальных плохих.

В этот момент сбоку подбегает беспрецедентно черноволосая мать девочки, оттесняет дочь в сторону, как следует набирает воздуха со слюной и пульверизаторно плюёт певцу SHAMAN в лицо. Весь клип происходит в слоу-моушене, поэтому и плевок тоже. А-а-а-х-х-х! — набирает мать воздуху. Т-х-т-т-ьхфу-у-у!.. — плюёт.

SHAMAN восходит на эшафот, его привязывают к столбу плюнутым лицом к толпе. Он так играет скулами и так сжимает в ладонях крест, будто хочет выдавить из него елей.

Показывают хайлайты толпы — в толпе полное единение: кто-то проводит пальцем по горлу, кто-то безобразно орёт, у кого-то растрепались патлы, кто-то, сверкая глазами, бросает в певца либеральные взгляды. В общем, недоброжелатели певца SHAMAN выглядят омерзительно. Вон там слева какой-то истошно орущий с бешеными глазами — явно похож на меня.

Наконец один лысый здоровый мужик наклоняется и поднимает с пола камень. Вокруг тоже все поднимают камни и делают залп по певцу SHAMAN. Он отбивает камни святой несгибаемостью и немного головой.

Всё это время рядом с певцом на эшафоте стоит обвинитель, похожий на Его Воробейшество из «Игры престолов» и в таком же рубище. Он дочитывает свиток с приговором и указывает пальцем в толпу. Певец SHAMAN, судя по всему, приговаривается к смерти через поедание толпой.

Палач с надетым на голову джутовым мешком с дырками для глаз отвязывает певца SHAMAN от столба и толкает его в холщовую спину. Содержание натуральных тканей в помещении, надо сказать, вообще превышает все мыслимые пределы. Палач подводит певца к краю эшафота и отвешивает ему грандиозную затрещину.

Певец SHAMAN валится в толпу и та начинает рвать его на куски. Показывают лица: в толпе все рады. В течение нескольких секунд музыка не может заглушить хрустящие звуки, исходящие, по-видимому, от певца SHAMAN.

Толпа расходится, а на каменном полу в гранитную крапинку остается одиноко лежать крест на шнурке и больше ничего. Недоброжелатели сожрали певца без остатка вместе с цепями и вытерли за собой.

Но тут сбоку, из темноты, в полном одиночестве выходит таинственная фигура в черной мантии с капюшоном, подбирает крест, а потом, дождавшись начала очередного припева, одним движением сбрасывает с себя черные одежды.

А под ними — ха! — опять певец SHAMAN, как новенький и весь в белом! Но теперь это не просто холщовая одежка, а белоснежный пушистый свитер крупной вязки, как у Алсу. И штаны белые. И берцы тоже. Чистый ангел.

Певец SHAMAN надевает на шею видавший виды крест и широким шагом уходит из зала живой. Живо-о-ой.

Прорубь

Мне как-то друг предложил пойти на Крещение нырнуть в прорубь, а я из любопытства и общей молодецкой удали согласился. Причем пошли мы не куда-нибудь, а к Петропавловской крепости. Там прыжок в прорубь как бы максимально засчитывается. Было минус тринадцать, но раз решили, то что уж теперь.

Мы пришли и глянули с Иоанновского моста на наши ближайшие перспективы. Рядом с мостом была генеральная прорубь для очень верующих людей. Большая, с иконой на треноге и со встроенным батюшкой в тулупе. И перед ней была палатка, чтобы там скинуть мирское и остаться в чем мать родила и трусах.

Для не очень верующих была приспособлена вторая прорубь в сторонке, за равелином. Батюшка к ней не полагался, палатка тоже, приходилось нырять на чистой вере в лучшее. Туда-то мы и пошли, тем более, что очень верующие выстроились огромной очередью, а не очень верующие роились весёлой толпой возле вешалок, воткнутых в щели между гранитными плитами стены.

Сама прорубь была прямоугольной формы, и если у главной проруби была тренога с иконой, то тут просто в дальней части нагребли холмик из снега и воткнули в него небольшой крест. Было полное ощущение, что ныряешь в могилу.

И если, уж извините за постоянные сравнения с истинными православными, в главную прорубь выбегали из палатки и сразу ухали в святые воды, то тут надо было постоять в очереди в трусах на невском ветру. И мы постояли.

Там даже в какой-то момент очередь затормозилась, потому что один из ныряющих вдруг начал барражировать по проруби вперёд-назад, нырять, креститься и вообще остановись, мгновенье, ты прекрасно. Так бы, кажется, и плескался, пока из очереди не крикнули: «Эй, морж хуев, вылезай, сколько можно!». Ну и правда, сколько можно наматывать на себя благодать, она ж не бесконечная.

Мне, в целом, развлечение не очень понравилось, потому что я чуть ноги себе нахрен не отморозил. Нырять ещё ничего, а вот одеваться потом — не очень. Я носки натягивал как будто уже на поленья и до метро мы потом бежали бегом, чтобы хоть как-то начать чувствовать ступни.

Сегодня ведь тоже кто-то будет нырять. А я в окно смотрю и там ничего не видно от снега. Ни вам не видно, ни спасателям, ни... *и кивнул куда-то наверх*

 Нет комментариев    376   1 мес  

«Солтбёрн»: Оливер и его твист

Посмотрел фильм «Солтбёрн» и видит бог, совершенно не предполагал, куда меня это привёдет. Фильм про многослойного юношу Оливера, которому флигель в рот не клади — всему поместью пропасть.

Вкрадчивый дозвона в ушах юноша Оливер приезжает на учёбу в Оксфорд. У него очки, шаrфик, куrточка, rюкзачок, застенчивость во всё лицо и масляные глаза. Он выглядит, как молодой Кевин Спейси, которому приделали нос немолодого Депардье.

Не успев приехать и разместиться, он тут же через стекло своей комнаты видит главного студента-красавчика Феликса и начинает дышать. Вокруг красавчика вьются девушки и хохмит его лучший друг — долговязый мулат Фарли. В общем, Феликс красуется, Фарли хохмит, а Оливер дышит.

Оливер тоже хочет хохмить и виться вокруг Феликса, но ему мешают скромность и очки. Оливер знакомится с Майклом — Майкла тоже не берут в красавчики, потому что он математик, душнила и псих. Майкл принуждает Оливера к дружбе против Феликса и компании, а Оливер снаружи соглашается, но внутри всё равно дышит на Феликса.

Оливер очень умный — мы понимаем это из разговора с преподавателем, когда Оливер признается, что прочитал весь список литературы на лето. К сцене разговора с преподавателем присоединяется мулат Фарли. Он весь такой лёгкий и непосредственный, что ужасно этим бесит Оливера. И нас. И ещё он тоже умный, и этим бесит ещё сильнее. Фарли хохмит над Оливером, Оливер внезапно хохмит в ответ и между ними пролегает та неприязнь, которая бывает только между кудрявыми мулатами и носатыми тихонями.

И вот однажды Оливер едет на велосипеде по кампусу университета и видит, что у дорожки сидит Феликс и грустит, потому что на его велосипеде спустило колесо. Оливер даёт Феликсу свой велосипед и сразу попадает в круг красавчиков. Через велосипед.

На следующий день Оливер в студенческом баре уже вьется в компании Феликса, а бывший друг Майкл дышит на Оливера из дальнего угла.

Мулат Фарли подстрекает Оливера купить всем выпить. Оливер идёт к бармену и вытряхивает из карманов всю мелочь, но денег не хватает. Оливер пресмыкается перед барменом и подвывает, как пнутый шпиц, что завтра занесёт деньги. Бармен отказывает, но тут подходит Феликс и платит. Оливер дышит на него ещё сильнее от возможности оказаться в таком долгу.

Показывают отрывочные сцены того, как весь учебный год он вьётся в компании Феликса, постепенно оттесняя мулата Фарли. Фарли скептически дышит на Оливера через сигарету, а Оливер суёт свой депардье во все тусовки и даже пьёт с Феликсом пиво.

В какой-то момент из-за угла выбегает забытый Майкл. Он шипит на Оливера как математик и псих и сулит ему изгнание из феликсова круга, но всякие майклы Оливера больше не волнуют. Майкл скрывается в тумане посредственности.

При этом остальной феликсов круг считает Оливера странненьким и не хочет звать на тусовки. Оливер начинает отрываться от Феликса, но тут у Оливера умирает отец и он плачет, а Феликс его успокаивает, опять приближая к себе.

Оливер признается Феликсу, что вообще семейка у него была отстой: мама пьёт, папа пьёт, то есть пил, ну и ещё всякие надрывные физиологические детали. Оливер не хочет на лето возвращаться домой, и Феликс приглашает его погостить у себя. В поместье Солтбёрн.

Оливер скромно приезжает и стоит с маленьким чемоданчиком напротив огромного старого поместья. Поместье такое старое и торжественное, как будто там живёт Бэтмен.

Оливер знакомится с семьей Феликса. Они там все слегка по-богатенькому фрики, а Оливер такой елейный и в рубашечке-поло, что все его сразу жалеют и любят. Как мопса — пухлый, страшненький, хрюкает, но милый и глазки красивые. Оливер располагает всех к себе, разливается слащавой приторностью и все начинают в ней вязнуть.

Нам показывают жужжащее слепнями лето и залитое солнцем поместье, по которому тут и там лежат полуобнаженные тела Феликса и его семьи и загорают. Загорает Феликс, загорает мулат Фарли на правах друга и дальнего родственника, загорает сестра Венеция и мать Элсбет в виде Розамунды Пайк. И отец сэр Джеймс, но тот не загорает, а просто лежит с газетой. И еще лежит подруга семьи Памела, которая выглядит как викторианская Харли Квинн — её приютили на время, но она всех уже задолбала. Нас как зрителей она задолбать не успевает и скоро уезжает из поместья.

В общем все полулежат и млеют. И Оливер тоже млеет, но одновременно еще медоточит и заискивает. И глазками своими масляными смотрит то на Феликса, то на сестру Венецию, то на саму Розамунду. И на Фарли. На всех. И слепни жу-жу-жу. И стрекозы бз-бз-бз. И у всех капельки пота на гладких бронзовых телах.

Скромное обаяние буржуазии.

А ещё у Оливера с Феликсом разные шикарные комнаты в этом поместье, но ванная комната одна на двоих, посередине. И Феликс иногда лежит в ванне, и капельки пота стекают, и поднимается пар, и изгиб бронзового плеча... и мастурбация, господи, конечно, мастурбация, что же ещё! Оливер пристально наблюдает за Феликсом и его мастурбацией из-за двери, а потом, когда тот уходит, тщательно облизывает за ним ванну. Ого!

А потом все снова либо полуобнаженно полулежат, либо богемно восседают в смокингах с мартини.

Не успевает Оливер дооблизать ванну за Феликсом, как уже следующей ночью к нему под окна приходит феликсова сестра Венеция и бродит туда-сюда, совершенно ни на что не намекая. Оливер спускается к сестре и тут уже за неимением ванны облизывает непосредственно её.

Облизывание сестры наблюдает из ночного окна мулат Фарли и наутро рассказывает об этом Феликсу. Феликс дуется, а когда Оливер наконец его спрашивает, в чем дело, Феликс говорит: «Ты облизывал мою сестру!». А Оливер такой: «Я не облизывал».

А Феликс опять:
— Мне Фарли сказал, что он видел!
— И ты ему веришь, что ли?
— Так... То есть не облизывал?
— Не облизывал.
— Фух, ну слава богу.

Так Оливер ловко нейтрализовал облизывание сестры. Мы же, изумленно глядя из-за экрана на вот это всё, копим впечатления об Оливере как об облизывателе-рецидивисте.

Вечером сестра приходит под окна Оливера за повторным облизыванием, но тот не выходит на контакт. Он понимает: лучше не облизать сестру сегодня, чтобы облизать завтра что-то покрупнее.

В дополнение к масляным глазам и длинному языку, у Оливера ещё большие уши. Под предлогом праздного гуляния он днями ходит вокруг поместья и прикладывает свои уши то туда, то сюда. В момент очередного прикладывания ушей он узнаёт о шатком положении Фарли, который живёт в поместье на содержании отца Феликса.

И той же ночью Оливер приходит облизывать Фарли! Прямо впрыгивает к нему на кровать и до утра-а-а, у-а-уа-у!

Наутро хозяева поместья выгоняют Фарли с треском, но не из-за облизываний — про них никто не знает, а потому что Фарли хотел втихаря продать что-то из поместья. Там же как музей, куда ни плюнь — сплошные Людовик и Карл.

В следующей сцене Феликс и Венеция, полуобнаженно полулежа бронзовыми телами на жарком солнце, обсуждают, какой Фарли глупый дурак. А рядом сидит елейный Оливер и ничего не говорит, только смотрит взглядом предельной жирности.

Тем временем у Оливера грядёт день рождения и родители Феликса решают устроить ему вечеринку размером во всё поместье. И вот накануне вечеринки Феликс вдруг говорит, что у него для Оливера сюрприз. Оливер улыбается, потому что думает, что дело идёт к главному облизыванию, но дурацкий Феликс сажает Оливера в машину и везет... домой к Оливеру!

Феликс собрался примирять Оливера с его глубоко пьющей и одинокой после смерти отца матерью. Но на пороге родного дома Оливера их встречают розовощекие жизнерадостные пирожки — мама и папа Оливера. Да, и папа.

Феликс понимает, что Оливер, как бы это сказать, немного преувеличил не только смерть одного, но и алкоголизм обоих родственников. Оливер понимает, что облизывание Феликса откладывается, а может, и вообще отменяется. Оливер ужасно расстроен.

В тот же вечер он мрачным оленчиком бродит туда-сюда по вечеринке в свою честь и масляным глазом следит за Феликсом. Феликс тусит и сторонится.

Под конец вечера Феликс выхватывает себе из гостей случайную девушку и увлекает её в лабиринт. Перед поместьем есть садовый лабиринт, который полагается каждому достаточно увесистому поместью.

Оливер влачится за Феликсом и девицей и начинает мешать им сливаться в легкомысленном экстазе. Девица взбрыкивает и покидает сцену. Оливер хватает Феликса за бронзовые, покрытые капельками пота плечи, дышит на него вплотную и горячечно шепчет, что Феликс его единственный дру-у-у-гкхх!.. В темноте ночного лабиринта бронзы плеч и капелек пота не видно, но мы знаем, что они есть.

По мере беседы они поочередно отхлебывают из принесенной Оливером бутылки вина. Феликс отталкивает Оливера и отказывает ему в облизывании. Оливер трагически блюёт под куст и в слезах уходит.

Наступает утро.

Оливер поздно просыпается и слышит, что все уже ищут Феликса по всему поместью. Вопль матери из лабиринта возвещает участникам, что Феликс найден и мёртв.

Все основные персонажи, включая вернувшегося Фарли, фриковато страдают за обедом, имитируя достоинство, нестройно всхлипывают и посверкивают влажными глазами. Всё это выглядит ужасно эклектично.

Феликса хоронят. После похорон Оливер приходит на кладбище и начинает одиноко мокнуть там под дождем, плакать и падать лицом в рыхлую землицу последнего феликсова пристанища. Потом Оливер начинает снимать с себя одну одежду за другой, то и дело вновь припадая к земле. Спустя ещё несколько секунд Оливер насилует могилку. Могилка не сопротивляется. Злой дождь хлещет Оливера по голой попе.

В следующей сцене Оливер, который уже привёл себя в порядок после отправления... эээ... последних почестей Феликсу, приходит в ванную комнату. Там в ванне сидит сестра Венеция и плачет по брату. Оливер проводит с ней беседу такой душеспасительной силы, что на следующее утро Венецию находят в той же ванне со вскрытыми венами.

Хоронят Венецию, но с её могилкой, слава богу, обошлось.

Отец семейства сэр Джеймс прогоняет Оливера из поместья, потому что до Оливера у них всё было как-то ништяк, а с Оливером очевидно начались неполадки. Оливер уезжает, а через некоторое время со свойственным ему маслянистым спокойствием читает в газете некролог сэра Джеймса.

Ещё через какое-то время оставшаяся одна мать Розамунда абсолютно случайно встречает Оливера в городском кафе. Абсолютно случайно. Да.

Оливер всё так же вкрадчив, любезен, кроток и располагающ, как и всегда. Розамунда наивно приглашает его приехать обратно в Солтбёрн погостить. Они прощаются.

В следующей сцене Оливер в одной из комнат поместья доверительно говорит Розамунде, что прошедшие месяцы были самыми счастливыми и жаль, что всё так получилось. А Розамунда... Розамунда лежит перед ним на медицинской кровати вся в трубках и тихонечко посапывает аппаратом ИВЛ. И не может ответить, как она рада.

В порыве внезапно нахлынувшего откровения Оливер рассказывает посапывающей Розамунде, что все эти трагические события, они, как бы это ей сказать.

В общем, Оливер сам проткнул колесо велосипеда Феликса. А когда пресмыкался перед барменом в студенческом баре, у него на самом деле были деньги. А когда облизанный до полусмерти Фарли спал, Оливер с его телефона выставил вещи из поместья на аукцион. И винишко, которое они пили с Феликсом в ночном садовом лабиринте, было отравлено, а блевал Оливер не от чувств, а из точного расчета. И в случайном кафе с Розамундой он оказался, само собой, неслучайно.

Рассказывая это всё, Оливер влезает на кровать Розамунды и торжествующим рывком извлекает из неё дыхательную трубку. Розамунда немножечко бьётся, а Оливер наблюдает, как поместье переходит в его безраздельное владение.

В следующей и последней сцене совершенно обнаженный Оливер фланирует по залитым летним солнцем залам поместья, перебегая из света в тень и танцуя на ходу. Он запрокидывает голову, тянет носочек, делает па, прыгает и вращается. Невозможно не заметить, как вместе с Оливером прыгает и вращается его член. Потом Оливер с членом убегают из кадра, оставляя нас один на один с собой и с бесконечностью.

Ранее Ctrl + ↓