Rose debug info
---------------

Глеб Клинов

Заметки редактора и человека
РассказыПортфолиоТелеграмklinovg@gmail.com

«Как вы видите себя в нашей компании»

Знакомая спрашивает: подскажи, какие вопросы на собеседовании задавать маркетологу? Я не маркетолог, а редактор, но давайте порассуждаем логически, как мы можем моей знакомой помочь.

На мой взгляд, собеседование — это довольно поздняя стадия, а вопросы и предпосылки этих вопросов начинают формироваться сильно раньше. Я бы отмотал цепочку назад:

  • чтобы понять, какие вопросы задавать на собеседовании, надо сначала понять, что написать в вакансии;
  • чтобы написать вакансию, надо понять, чего компания хочет от маркетолога;
  • для этого, в свою очередь, надо разобраться, чего в принципе хочет компания.

Мы добрались до источника, отсюда начинаем раскручивать в обратную сторону, сверху вниз.

Допустим, наша компания — это автошкола. Что нужно автошколе? Нужны ученики. Учеников чему-то учат, они откуда-то берутся и по какой-то причине приходят именно в эту школу. У школы есть какие-то ценностные сообщения.

Например, такие:

  • единственная официальная детская автошкола;
  • обучение не просто «на права», а по-серьезному;
  • автоматизированный автодром.
    Может быть, есть какие-то еще, надо сформулировать. Гипотеза в том, что эти ценностные сообщения приводят учеников.

Теперь ученики: откуда они берутся?
Предположим:

  • звонят с сайта;
  • пишут из соцсетей;
  • приходят по сарафану от бывших учеников;
  • рядом живут и ходят мимо каждый день.

Начиная с этого момента, можем уже предполагать, чего хочется от маркетолога.
Например:

  • школа не знает, откуда приходят ученики, ну не учитывали никогда → нужно разобраться, откуда идет аудитория, прошерстить базу учеников.
  • школа знает, что почти все пишут с сайта → нужно выяснить, откуда они на сайт попали, улучшить сайт, настроить туда рекламу.
  • школа знает, что это сарафан → нужно организовать работу с базой бывших клиентов, рассылки, прозвон.

На этом этапе школа знает, чего хочет в принципе, имеет некое понимание аудитории и того, чего хочет от маркетолога. Теперь благодаря проделанной работе можно сформулировать вакансию.

«Маркетолог в автошколу.
Цель: привлечь учеников в автошколу, продвигать новую, первую в городе детскую автошколу.

Задачи:
— определить источники аудитории;
— проработать базу существующих клиентов;
— определить приоритетные каналы привлечения лидов;
— наладить учет метрик;
— ...»

Можно чуть более по-русски написать:
— определить, откуда в школу приходят ученики;
— получить от уже прошедших обучение учеников отзывы и сделать им рекламное предложение;
— определить, где эффективнее всего давать рекламу;
— посчитать все показатели;
— ...»

Теперь вакансия выглядит не абстрактно, а фактически описана как задача. Кандидат может подготовиться к собеседованию, описав свои шаги к решению задачи. Это избавит автошколу от необходимости мучительно придумывать, что бы такое у него спросить.

Но если кандидат сам не спешит рассказывать, я бы среди прочего спросил что-то такое:

Работали ли вы в похожих проектах?
Какая информация вам понадобится для начала работы?
Что вообще вы планируете делать?
Какие инструменты будете использовать?
Как вы сможете понять, что ваши действия результативны?
А как мы сможем понять, что у вас успех?

Четыре пирожка

весь мир насилья мы построим
от основанья а поверх
построим новый мир насилья
потом разрушим и опять

***
идет бычок слегка качаясь
под ним кончается доска
и улюлюкают пираты
и тычет саблей капитан

***
шаланды полные тефалей
в одессу костя приводил
да вы торгаш сказала соня
но дело видите легко

***
какой же ленин без ульянов
какой без троцкого бронштейн
они ж как ильф без файнзильберга
как без можейко булычёв

Времена печи

Раньше в деревенском нашем доме жил Гусак. Почему его так звали, знать никто не знал и не интересовался. Деревенские прозвища вообще дело порой необъяснимое, хоть и прилипчивое.

Гусак умер, дом выставили на продажу. Тут-то дед его и купил.

— А кто здесь до нас жил? — спрашивали мы соседей.
— Да Гусак! — отвечали они, как будто это было чем-то само собой разумеющимся.
— А кто он был-то?
— Да Гусак... — похоже, словом «Гусак» определялось и его имя, и род деятельности, и характер, и, конечно, отношение к выпивке.

Деревенская, из круглых брёвен, изба ещё стояла вполне прямо, но в окружении пошедшего винтом сарая, кривоватого дровеника и откровенно косого сортира казалось, что и дом тоже уже начал сползать и заваливаться куда-то назад.

Мне за малостью лет представлялось, что до нас в доме и вправду жил гусак — огромный такой, крикливый, раздражённый гусь. Об этом говорила, например, высота всех косяков и дверных проёмов. Восьмилетний я проходил в них спокойно, а вот взрослым приходилось изгибаться, заныривать и всё равно чесать ударенные макушки. Дверь из сеней в дом была почти квадратная, с высоким порогом, такая, что нужно переступать и пригибаться одновременно. Подпол тоже был какой-то несуразной высоты — на две трети роста и с земляным полом, поэтому пробирались по нему вприсядку, чтобы и не удариться головой, и не вставать коленями на сырую глинистую землю.

Но если подпол ещё можно пережить и такой, то печь в доме — дело первой важности. Печь тут стояла русская, но была в скверном состоянии. Топилась плохо и долго, шелушилась штукатуркой, на перекрышке не то что никто не спал, а даже заглядывать туда было боязно. Труба у нее вся в трещинах, поэтому чердак во время топки слегка заволакивало дымом. Опасное дело.

Поэтому с печью нужно было что-то придумать. У кого бы спросить.

Дед, надо сказать, в любом месте обрастал друзьями и знакомыми с колоссальной скоростью. Знакомые первого круга тут же начинали представлять его своим собственным знакомым, те своим, через несколько месяцев в райцентре его знала каждая собака, а любой выезд туда превращался в череду приветствий и разговоров.

И, конечно же, по причине печки его познакомили с Владимир Палычем. Они быстро и крепко сдружились, мне же довелось бы свидетелем этой дружбы, а заодно и регулярно пожирать крупную садовую малину на участке у «Палыча». Владимир Палыч был печник — и изрядный. Кажется, он клал печь в каждом третьем доме Красногородского района, и в каждом втором — в самом Красногородске.

Потому что печь у него была особая. Уж не знаю, собственной конструкции или общеизвестной, но когда кто-то приходил к кому-то в гости и видел такую печь, он тут же восклицал: «О, и тебе Палыч клал!». После чего случалось то взаимопонимание, которое только и возникает у людей, объединенных чьей-то хорошей работой.

Решили, что печь в нашем доме надо перекладывать. Я ходил и пучил глаза — в моём представлении деревенский дом и печь были хоть и небольшим, но единым куском мироздания, и друг от друга отделяться никак не могли. А даже если бы и могли, то это же как операция по пересадке сердца — последнее средство, да и кто знает, какой будет исход.

Накануне печного предприятия спалось плохо. Я лежал на своём раскладном кресле и таращил глаза в непроглядную черноту летней деревенской ночи, пытаясь разглядеть широкую спину русской печки и представить, как будет выглядеть дом без неё.

А наутро стало ясно, что я буду не просто наблюдателем. Меня возьмут в работу! Мы печники — какой восторг!

Руки в перчатках, лицо в саже, в тот день я не знал устали. О том, чтобы пойти гулять, даже не думал — какое там гулять, когда тут эпохальное дело. Деловито сновал с кирпичами во двор — сначала с чердака, где разбирали трубу, потом из дома, когда спустились до печки. Во дворе я придирчиво выбирал, какие кирпичи еще можно использовать, а какие уже не подойдут. И откалывал с подходящих кирпичей глину специальной острой лопаточкой, которую вручил мне Владимир Палыч.

За день мы вынесли из дома всю печь до фундамента — гора кирпичей во дворе была такая громадная, будто в печи вовсе не было никаких полостей, а только сплошная кладка. Запах засохшего печного раствора, золы и копоти тогда полностью выстлал мне изнутри какую-то долю мозга. Так и живу до сих пор — одна мозговая комнатка отвечает за запах глиняного раствора с копотью, а соседняя — за сырую штукатурку.

В несколько следующих дней Владимир Палыч построил новую печь. Сам он был длинный, худой, жилистый и походил на смесь паука и портального крана. Брал крупными ладонями кирпичи, которые казались в его руках мягкими, как буханки хлеба, намазывал их раствором с такой характерной для неторопливого профессионала скоростью. Он аккуратно, без усилий, клал их, иногда только подвернув наружу кисть и вытирая лоб тыльной стороной запястья.

Потом вместе с дедом они привезли на прицепе железный короб. Печь состояла из двух частей — металлической и кирпичной. С лицевой стороны она походила на шкаф из нержавейки на высоких ножках. В нижней части шкафа была дверца духовки — не помню, правда, чтобы мы хоть раз там что-нибудь пекли. В верхней части — от пояса и почти до потолка — были две раскрывающиеся нараспашку дверки. Если их открыть, то перед тобой была плита под кастрюли, а по бокам в несколько ярусов шли металлически полки с бортиками. На них можно было сушить грибы, яблоки, оставлять еду, чтоб не остывала, и просто хранить железную посуду.

С торца располагалась топка, сборник для золы, а под ними — выкатной ящик для дров. Тыльная стена печи была уже кирпичная, с несколькими натянутыми веревочками для сушки вещей. А четвертая, широкая кирпичная стенка, становилась стеной комнаты и отдавала в неё тепло.

Дверцы шкафа регулировали теплоотдачу — если их открыть, волна жара быстро наполняла кухню, а если закрыть, то тепло было ровным и долгим, и тем дольше грела комнату заштукатуренная кирпичная стена. Места при этом новая печка занимала вдвое меньше, поэтому за ней образовался закуток с умывальником, полками для посуда и сушилкой.

По вечерам дед садился перед топкой на табуретку, не спеша растапливал и некоторое время смотрел, как печка сначала потрескивает, а потом начинает тихонько гудеть, разгоревшись. Он доставал из кармана складной ножик со странным, похожим на крючковатый клюв попугая, лезвием, упирался локтями в колени и сидел в полутьме, снимая с березовых поленьев бересту для следующей растопки. А потом шёл на крыльцо курить.

Ёлки

Середина ноября — это уже практически Новый год. Рекламу Кока-колы нам, конечно, уже не покажут, да и мандарины в этом году, прямо скажем, пахнут горечью, но он всё равно придёт.

А праздник — это в первую очередь предвкушение, конечно. Я вот уже предвкушаю, как все раскупят салюты и буду взрывать их две недели по ночам. Артём Глебович будет в экзальтации.

Мы ещё живём на краю парка, куда все добропорядочно отходят, чтобы никому не мешать и достичь максимального акустического поражения. Клянусь, в ту секунду, когда я это писал, за окном грохнула петарда.

Но дело, конечно, не в салютах, а в ёлке, иначе ради чего это всё. В прошлом году мы с Мариной задолбали себя ёлкой. Купили живую в горшке, тряслись над ней и чахли. А гадская ёлка чахла в ответ и опадала как три, нет, четыре ёлки!

После нового года мы с кряхтением вынесли её на холодный балкон (который, вообще-то, общедомовая собственность и мы должны быть наказаны по всей строгости закона), чтобы потом передать Марининой подруге. И подруга заберёт её и высадит у себя на даче и будет радоваться... ёлке. Ну правда, чему ещё может радоваться почти пятидесятилетняя женщина!

Короче, план сработал. Точнее, сработал именно так, как я заранее знал, как он сработает: ёлка сдохла на том балконе и стоит там до сих пор. Зато это первый раз, когда уже ноябрь, а я не выбросил новогоднюю ёлку. Чувствую, как что-то во мне удовлетворенно улыбается этому факту.

А чего я вообще об этом вспомнил-то. Подходит ко мне сейчас Марина и говорит: «Глеб, я хочу купить ёлку». Конечно, говорю, давай. А КАКУЮ?

А Марина говорит, мол, ну такую — две веревки, восемь поперечных палочек, гирлянда и фанерные снежинки. Она плоская, вешается на стену и занимает места ноль.

Кажется, Марина поняла про ёлки что-то бесконечно важное.

Непогода

Маленькое утреннее потрясение — вдруг понял, что в песне «Непогода» в строчке «Полгода плохая погода, полгода совсем никуда» поётся про одну половину года, а не про обе, как я всегда считал.

Ранее Ctrl + ↓