10 заметок с тегом

прошлое

Собака сенбернар

У нас однажды был сенбернар и звали его, конечно, Бетховен. Ну а как ещё могут звать сенбернара в России во второй половине девяностых годов?

На 85 килограммов сенбернарьего веса приходилось 20 кило бело-рыжей шерсти и не менее 10 литров слюней в сутки. Бетховен жил у деда в деревне, вкусно ел, сладко спал и главное — исправно подходил чесать бок.

Бок у собак предназначен для любви — об этом все знают. Там, в боку, находится душа и они щедро поворачиваются ею к хозяину.

Просто начните чесать собаке бок и сразу увидите, как ваша благодать из бока постепенно распространится на всю остальную собаку, сопровождаемая потягиваниями, подёргиваниями и даже иногда похрюкиваниями.

У отдельных собак душа может смещаться в сторону пуза или жопы, но это нюансы, которые не помеха настоящей любви.

Регулярные начёсывания привели к тому, что всей семье связали из сенбернарного чёса шерстяные варежки, шерстяные носки и кажется даже сваляли одни валенки. Так Бетховен оберегал нас зимой.

Летом собака работала по-другому. Когда на деревню надвигалась гроза, все домашние узнавали о ней по грохоту. Но это был гром не от грозы.

Это был гром от сенбернара.

Бетховен чуял грозу раньше всех и мчался, слепой от ужаса, в дом, сшибая стулья, вёдра и людей. Он влетал под кровать и крупно дрожал вместе с ней и ещё с половиной дома, пока гроза не стихала вдали.

Но однажды Бетховен ушёл.

Он и раньше ходил гулять по деревне — все его знали и приветствовали. А тут уже день к вечеру, а Бетховена нет. И мы решили, что он нашел себе любовь, но не ту вечную, хозяйскую, которая входит через бок. А другую — временную, собачью. Ближайшая такая любовь жила в соседнем селе Голышеве, только село это было в Латвии, а значит, за границей.

Мы импульсивно, но твёрдо решили — надо за Бетховеном идти, потому что мало ли куда может завести мужчину любовь. Да и вдруг гроза близко, а мы не знаем.

Дед взял меня и поводок, я взял двоих друзей и мы пошли на речку. Вообще у нас прямо в конце деревни погранзастава, через которую нормальные люди попадают в нормальную стра... в Латвию.

Но там как-то всё сложно, документы эти, паспорта заграничные — у нас их не было. Зато была тропинка в обход погранзаставы и до реки. На нашем берегу реки Россия, а на том — уже Латвия.

И вот мы решили дотуда дойти и тихонечко с берега покричать, чтоб никто не услышал. А Бетховен чтоб услышал и пришёл. Потому что недалеко ведь — прямо сквозь кусты на том берегу смутно виднеются деревенские дома.

Мы дошли до речки и постояли там немного, испуская в сторону Голышева хозяйские флюиды. Но сенбернара этим, видимо, никак не привлекли.

Тогда в активную фазу вступила вторая часть плана: перейти речку, взять там Бетховена за жопу и вернуть на родину. Дед остался на берегу, а мы с Ванькой и Мишкой пошли.

Раздеваться не стали. В чем были, зашли в реку, перешли, держась друг за друга — глубины там всего по грудь, а вот течение приличное, сносит.

Ширины у речки Лжа — десять метров в дождливую погоду, но одно дело нейтральная речка, и совсем другое — латвийский берег. Даже воздух там был какой-то чужой. Не наш воздух.

Мы двинулись через кусты, чувствуя себя диверсантами в тылу врага, и даже почти дошли до края зарослей.

— Стой, — сказал откуда-то сбоку спокойный голос с акцентом. — Стрелять буду.

Ни один диверсант ни в одном известном мне фильме не обнаруживал себя так быстро, как мы. И не бегал так стремительно в резиновых сапогах через кусты. И уж тем более не прыгал с берега сразу на середину речки.

Мы уже выбрались из воды, когда одинокий латышский пограничник только выбежал на прибрежный песок. Из огнестрельного оружия у него с собой была только рация.

— Стрелять он будет, ёптвоюмать!!! По пацанам! — орал на пограничника дед, пока мы наскоро выжимали на себе шмотки.

План по международной контрабанде сенбернаров с треском провалился.

На полпути обратно в деревню нас уже встречали свои — четверо знакомых погранцов с овчаркой подождали, пока мы подойдём поближе, весело поздоровались и повели на заставу. Там уже стояли на ушах: весть о злостных нарушителях государственной границы разнеслась по всему Северо-Западному пограничному округу.

75-летний атаман и его разбойничья шайка!

Начальники звонили друг другу и орали в трубки, на УАЗиках приезжали какие-то люди с папками подмышкой, все чего-то обсуждали, выходили курить, вытирали пот под фуражками и снова звонили.

Но всё обошлось. Деда не посадили, а нас с Ванькой и Мишкой даже не расстреляли как предателей родины — только потому, наверное, что мы не сдались врагу, а храбро сдриснули от него без потерь среди личного состава.

И даже прихватили кусок вражьей колючей проволоки с того берега, правда, в лоскуты изодрав ей резиновые сапоги.

Одно только грустно. Никто больше не видел старого сенбернара ни в латвийском Голышеве, ни в наших Лямонах, ни где-то ещё. Пропал наш Бетховен и чёсанный-перечёсанный его, большой бело-рыжий бок.

 Нет комментариев    39   6 дн   истории   прошлое

Вот это для мужчин

Ходил на мужской тренинг. Ну... для мужчин. Мужской тренинг для мужчин.

Не сейчас, давно — я тогда еще рассчитывал стать настоящим мужчиной. Сильным, умным, храбрым и с большим сердцем... так, стоп. Выходит, если сложить Льва, Железного Дровосека и Страшилу, то получится один настоящий мужчина. В этом, кстати, что-то есть, но давайте не будем зацикливаться.

Последствия у тренинга были, если по правде, хорошие — в виде друзей, новых дел и разных интересных открытий. Но то последствия, предвидеть их нельзя, поэтому вернёмся в исходную точку.

В общем, на тренинге предстояло пройти физически и психологические испытания и стать мужчиной за три дня. Если отбросить пафос, планировался какой-то мордобой и унижение, а мы должны были держаться.

Первый день я опущу почти целиком, скажу только, что пришлось звонить бывшему начальнику и бывшей девушке с идиотскими вопросами, а в конце дня у меня на лбу было зеленкой написано слово «Олень». Я там нарушил какое-то правило, даже не понял, какое. Но в любом случае продержался лучше тех, у кого на лбу было написано слово «Ебанько».

Ещё каждого из нас попросили выбрать среди присутствующих самого неприятного ему человека. Мы выбрали.
— Вот, — сказали нам после этого. — Это теперь ваш напарник и лучший друг.

Самое интересное началось на второй день. Не буду рассказывать всё, только отдельные вспышки.

Полдевятого утра мы собрались в вестибюле спорткомплекса и ждали, когда психологические испытания сменятся физическими.

В тот момент мне было очень страшно. Очень. Меня не хватало даже на то, чтобы изображать бодрость среди других тридцати участников. Было не совсем понятно, что ждёт впереди, но кристально ясно, что будет тяжко и, вероятно, больно.

Поэтому я молча изучал часы на стене, мысленно оттягивая назад минутную стрелку. Но стрелка не поддалась, стукнуло девять, двери зала открылись и нас пригласили переодеться в спортивное. То есть в шорты и всё.

В зале нас встретил ведущий и несколько его помощников. Ведущий сказал пару приветственных слов максимально угрожающим тоном и предложил всем присутствующим немного размяться.

И мы немного размялись. Первый раз я потерял сознание где-то через полчаса.

Произошло это на бегу, я смачно шмякнулся на татами, а в себя пришёл от тряски. Сначала подумал, что кто-то трясет меня, лежащего, но тут же выяснил, что меня несут. Напарник, хрипя, продолжал бежать по кругу со мной на плечах. И мы тут же поменялись с ним местами.

Следующие четыре часа мы бегали, ползали, боролись, приседали и отжимались без остановки. И орали, по очереди и вместе.

А потом нам дали десять минут перерыва. Я никогда так сильно не лежал, как в тот раз. Каждую из этих десяти минут я выжал до последней капли отдыха.

Но расслабон быстро закончился, и мы бегали, приседали и орали ещё где-то четыре часа. Или пять... Вообще можно было и шесть, потому что телу уже всё равно. Где-то ближе к концу дня во время очередного увлекательного упражнения меня бросили через бедро. Левое колено многообещающе хрустнуло. И перестало сгибаться.

Как старый солдат, который не знает слов любви, я подковылял к самому настоящему из присутствующих мужчин — чем, конечно, проявил слабость — и нажаловался на ногу. Ведущий внимательно выслушал и вошёл в моё положение:
— Когда все будут приседать — отжимайся.

И я пошёл отжиматься.

Последним упражнением дня была «скамья» — попарно мы садились на лежащую боксерскую грушу лицом друг к другу так, чтобы соприкасаться коленями. Я мог соприкасаться только одним коленом, второе было грациозной, как у контуженной утки, отклячено назад.

А дальше нужно было в течение минуты со всей скорости бить друг друга по лицу. Волшебство заключалось в следующем: пока ты сосредоточенно лупишь врага, то автоматически защищаешься. Но стоит только зассать и отклониться назад — и тут же выхватываешь в щи.

Это я сейчас использовал лексику настоящих мужчин.

Ещё мы пели. Тем же вечером, но уже не в спортзале. Нужно было всем вместе выйти куда-нибудь в людное место и, исполняя детские песни, напеть 30 000 рублей. А потом перевести их в благотворительный фонд для какого-нибудь ребенка.

Как вы думаете, много ли в Петербурге желающих слушать, как тридцать мужиков с побитыми лицами хором орут охрипшими голосами «От улы-ыбки хмурый день светле-ей!» посреди вокзальной площади? С нарисованными вручную и наспех плакатами. Субботним ноябрьским вечером. В темноте. Под дождём.

А много ли, как вы думаете, тех, кто осмелится приблизиться и положить им в коробку денежку? Таких людей в Петербурге предостаточно, поэтому через пять часов у нас была нужная сумма.

Домой я вернулся за полночь, тихонько вполз на кровать... и тут началось самое сложное испытание во всём тренинге.

Потому что я понял: завтра я могу туда не идти.

Могу остаться здесь. Лежать. Вот прямо как сейчас. Упиваясь этой мыслью, я поставил три будильника. Гадское упрямство, откуда оно только взялось.

Утром я приехал в Рыбацкое, вышел из метро и, подтягивая ногу, проковылял к уже собравшимся участникам. Зам.глав.настоящего мужчины недолго и внимательно посмотрел на меня, хмыкнул и сказал: «Я думал, ты не придёшь». И этой фразой окупились все мои утренние страдания.

Потом мы прыгали с крыши на верёвке. На сам прыжок много сил не требовалось — просто за две секунды ты всасываешь в себя полтора кубометра воздуха, чтобы затем минуту болтаться на верёвке с затухающей амплитудой, как лягушка.

А вот лезть туда, откуда надо прыгнуть — вот это было сложнее. Там кирпичные уступы, а у тебя одна нога. И заканчивается восхождение вертикальной металлической фермой, по которой нужно забраться вверх, а потом сквозь нее перелезть на крышу. К крыше ферма небрежно прикручена проволочным кольцом и поэтому игриво колышется, пока ты на неё лезешь.

Мы вернулись в спортзал на финальный аккорд тренинга. Нет, не награждение. Бойцовский клуб. Всё как в кино: бинты, капа, круг из кричащих болельщиков. Одно не как в кино — по-настоящему дрался ты один раз в жизни в конце третьего класса.

Нас разбили на пары по весу и начали с самых лёгких, как назло. Так что за следующие полчаса я здорово насмотрелся на падающих без сознания людей и наслушался фраз вроде «ну ты полежи пока, сразу не вставай».

Раненое колено уже как следует распухло и не только не сгибалось, но и просто перестала держать вес. В круг я допрыгал на второй ноге.

А потом ведущий махнул рукой и... и я победил.

В какой-то момент противник остановился, замахал руками, через секунду изо рта у него выпала капа, а из носа хлынула кровь. Его взяли под руки и отвели в уголок, к дежурному санитару.

Ведущий подошел ко мне, поздравил с победой и сказал: «Ну ты тоже давай... это... к санитару». При этом смотрел он почему-то мне не в глаза, а куда-то выше.

«А что я? Я нормально!» — весело сказал я, перехватил его взгляд и потрогал рукой лоб. Лоб начинался почему-то гораздо раньше, чем я рассчитывал. В пылу драки урон не чувствовался, а теперь на лбу и левой половине головы была гигантская шишка. Ощупав уродство, я пошёл к санитару, а все, кому я попадался на глаза, тут же меркли и говорили «Ого».

Санитар посмотрел, отмахнулся от случайного участника, который притёрся рядом с советом «Может её это? Проткнуть?», попшикал мне лоб заморозкой и дал мазь от синяков.

Тренинг закончился.

Я оделся и с трудом нацепил очки — форма головы изменилась, очки не налезали. Подумал, чувствую ли себя настоящим мужчиной, но потом решил отложить это дело до прихода домой. Мысль про метро отбросил сразу — меня бы просто туда не пустили. Вся куртка в грязи куртке, я подволакивал левую ногу, а исполинскую шишку было видно даже под шапкой.

Поэтому я вышел на дорогу, выбрал место потемнее и поймал машину. Стараясь не показывать лицо договорился о цене, открыл заднюю дверь, развернулся и неловко втянул себя на сиденье задом наперед. Иначе ногу было не упаковать. Водитель повернулся ко мне, встретился взглядом с шишкой и хотел что-то сказать, но передумал.

По пути я решил, что надо бы сначала зайти в аптеку, просто чтобы... не знаю, что-то наверняка пригодится. К счастью, посетителей в аптеке не было, а провизор был мужчиной. «Возможно, даже настоящим», — подумал я и посмотрел на него подозрительно.

Потом подошёл к кассе, стянул шапку и показал ему весь этот свой... рассвет мертвецов.
— Здравствуйте! Что посоветуете? — сказал я, имея в виду в целом себя.
— Я бы посоветовал к офтальмологу, — сказал провизор и посмотрел в сторону. Я повернулся туда же и наконец увидел себя в зеркало.

О.

От удара в лоб полопались сосуды в глазах и на меня смотрели совершенно красные белки. Это в дополнение к ссадинам по всему лицу и багровой шишке, густо намазанной болотного цвета мазью от синяков. Совершенно неуместно поверх всего этого были натянуты очки.

Когда я пришел домой, цель была ровно одна — не встретиться в общей прихожей с родителями. Но ничего, конечно, не получилось. Дверь была открыта и на меня смотрели так, как только могут смотреть на сына, вернувшегося домой без головы.

Я бы, ей-богу, предпочёл полежать, но папа выдал мне пакет с мороженой клюквой и сопроводил в травмпункт. Медсестра, которая строчила что-то в тетрадке, подняла голову и спросила:
— Заявление будете писать?
— Какое... заявление? — не понял я.
— Ну в милицию, какое!
— А! Нет. Это... спортивная травма.

А врач спросил:
— Нокаут был?
— Нет, — ответил я и даже немного выпрямился. — Нокаута не было!

А настоящим мужчиной я так и не стал.

 Нет комментариев    96   1 мес   истории   прошлое   рассказы

Бойскаут, который не был готов. Про детский лагерь и очень холодные руки

История началась, когда мы решили поехать в бойскаутский лагерь.

Хотя я бы не сказал, что то было осознанное решение. Такое бывает — ты просто говоришь «да, давай», а вспомнив через много лет, думаешь «ну и зачем?»

Но друг предложил, впереди были осенние школьные каникулы, а мне вообще не очень часто предлагают приключения. Тем более в средних классах. Мы даже, кажется, приходили во Дворец Пионеров, чтобы лично засвидетельствовать согласие ехать куда-то загород и жить там две недели в пацанской компании в конце октября.

Я, конечно, помню не всё — уж слишком давно было дело. Но несколько эпизодов запомнились довольно остро.

Спальник

Лет мне было немного, счётчик моего походного опыта был на нуле. Туристского рюкзака не было и спальника тоже. Поэтому вместо рюкзака я взял большую дорожную сумку с двумя ручками и ремнём через плечо, а спальник у кого-то выпросил. Спальник был старый, большой и полосатый, как советский двуспальный матрас. Даже в свёрнутом виде он был громаден.

Но нам сказали, что тащить всё это далеко не придётся. Мы выйдем из электрички где-то в Лосево или в Рощино, сядем на автобус, он отвезёт нас в лагерь.

Мы вышли из электрички, и никаких автобусов там не было. Стрелка счётчика походного опыта тогда впервые дрогнула и поползла.

Сначала я ощутил на себе, что когда люди идут друг за другом, то конец и начало этой цепочки движутся с очень разной скоростью. У всех кроме меня были рюкзаки. А моя дорожная сумка висела через плечо, била по ноге и нещадно выгибала позвоночник в сторону. Её как мог уравновешивал гигантский спальник в другой руке. Я был позади всех и практически бежал.

В какой-то момент вожатый тормознул колонну и меня пропустили вперед. Сквозь строй. Если бы меня при этом били палками, как в русских имперских войсках, вряд ли я бы чувствовал себя хуже.

Подгоняемый стыдом, я рванул вперед, но меня тут же осадили — идущие последними начали отставать. Я удивился и сбавил темп. Потом сбавил темп ещё раз до неторопливого шага и вожатый сказал, что ровно с такой скоростью все и шли, пока я выбивался из сил в хвосте колонны.

Через несколько километров мы пришли: обычный унылый пионерлагерь, железный сетчатый забор, кирпичные двухэтажные корпуса.

В «палате», как все почему-то называли комнату, было десять кроватей и три огромных окна — двойные рамы секциями по шестнадцать стекол каждая. Одного стекла не хватало, ещё несколько были в трещинах, внутри палаты изо рта шёл пар. Вообще девиз бойскаутов — «Будь готов!». Я не был готов ко всему этому настолько, насколько это вообще возможно.

В попытке спасти себя от скорой сопливой смерти я занял кровать как можно дальше от окон. И до вечера был очень доволен собой.

Вечером из всей одежды я снял с себя только ботинки и залез в спальник. Спальник предназначался явно для другого типа людей — например, для тех, кому спальник не нужен был совсем и которые могут и так спать ночью на снегу. Он сначала высасывал из тебя всё тепло, а уже потом, если ты не окоченел насмерть, начинал постепенно греть.

Когда все пацаны улеглись, а я начал согреваться, выяснилось, что надо выключить в палате свет. Выключатель был — чёрт! — именно над моей кроватью. Таковы оказались издержки самого дальней от окон места. Выключатель был очень высоко — дотянуться до него из спальника я не мог. Встать в этом спальнике тоже было невозможно.

Стиснув зубы, я расстегнул спальник, быстро вылез, встал, выключил свет и снова лёг. За эти пятнадцать секунд предательский спальник уничтожил всё накопленное тепло.

Зарядка

Бойскаут — он в общем-то как пионер, должен быть бодр, силён, ловок и всегда готов. На следующее утро после приезда я был полной его противоположностью: уныл, слаб, неуклюж и полностью деморализован. Прямо-таки антискаут.

Вожатый, который наоборот, был бодр сверх всякой меры, разбудил нас и скомандовал: «На зарядку!» А потом добавил: «На улицу. Форма одежды: майка-футболка, кеды и шорты».

Шорты! В октябре-то!

Я надел шорты и завязал шнурки, трясясь всем телом и предвкушая октябрьские плюс четыре градуса. Но ошибся — на улице нас ждал первый снег.

— Побежали! — скомандовал вожатый, и мы побежали.

Ей-богу, под конец зарядки я думал, что нам прикажут надеть противогазы. Как ни называй нас, хоть пионерами, хоть бойскаутами, хоть ещё кем, а получается всё равно армия.

Дежурство

Еду мы готовили сами. Не каждый себе, а вахтенно, на всех. Я с тревогой ждал своего дежурства, потому что очень смутно представлял, как вообще готовить. Особенно на тридцать человек и на чуть живой двухконфорочной плитке. Блинчики на конфорках отсутствовали, и пламя било из неё двумя высокими струями.

В день дежурства по кухне вставать надо было ещё раньше. Когда все набегаются на зарядке, завтрак должен быть готов. К тому дню я был уже весь в соплях, поэтому голова работала туго, а трясся я ещё сильнее, чем обычно.

Было решено готовить рис. Кто решил это — я не знаю, да и какая в общем разница.

Воды в корпусе не предусматривалось, за ней нужно было идти в башню-водокачку. Мы с товарищем взяли каждый по четыре пятилитровых бутыли и пошли. Из стены башни наружу выходила длинная трубка — она тянулась метров на пять в сторону и заканчивалась обычным краником с вентилем.

Но в ночь перед дежурством осень окончательно покинула наши края. Когда мы подошли к кранику, у него из носика застенчиво свисала маленькая сосулька. На поворот вентиля краник никак не реагировал. Мы постучали по трубе, попытались выковырять сосульку. Тщетно. Обошли башню — с другой стороны из неё торчал пожарный гидрант. Крутанули вентиль на нём. Гидрант напрягся, завибрировал, потом как-то утробно застонал, но тоже не поддался. Замёрз.

Единственный известный нам альтернативный источник воды — озеро. Его мы проходили по дороге от станции, хотя было это, по ощущениям, очень далеко. Но что делать, надо идти.

Если бы мы встретили кого-нибудь на обратном пути, он бы подумал, что щуплые подростки несут сорок литров кваса на двоих — примерно такого цвета была озёрная вода. Тащить по двадцать литров было тяжело, ручки бутылей резали ладони, красные мёрзлые пальцы разжимались, мы то и дело останавливались отдохнуть.

Но дотащили и вылили воду в большой алюминиевый бак. Дно бака тут же скрылось в мутных пучинах.

Кажется, эту воду саму по себе можно было есть, процеживая через себя, как кит. Примерно так и сказал вожатый, прежде чем выплеснуть этот бак на землю. Стало очень обидно и жалко усилий, но готовить на этом и правда было нельзя. С другой стороны, все бы тогда в первый раз в жизни попробовали бурый рис.

Башню-водокачку мы в конце концов разморозили и набрали воды оттуда. И сварили этот несчастный рис, бухнув туда соли столько, что хватило бы на три таких бака.

Зарница

Лес. Ночь. Луна светит с одной стороны. С другой стороны светит одинокий фонарь на столбе. Причудливые тени от ёлок извиваются на снегу.

Я лежу в какой-то ложбине, тяжело дышу, жую ледышку и чувствую, как постепенно намокает одежда на животе. Видно, как в свете фонаря от шеи и ладоней поднимается пар. Жарко. Это всё от бега. Где-то по сторонам, то ближе, то дальше, слышны выкрики. Я жду — кто-то должен не выдержать и выскочить на свет, тут-то я его и...

Если описание напоминает вам сцену ночного боя, то вы не так уж далеки от истины. Это мы играем в Зарницу. Правила участникам не до конца ясны, как и границы плацдарма. Как различать друг друга в темноте — тоже неясно. Но есть наши, есть враги — чего ещё нужно для азарта?

Особенно когда подходит к концу вторая неделя бойскаутского лагеря. Ты уже привык, нет ни застенчивости, ни страха, и вечные сопли уже не особенно отвлекают.

Даже идти ночью в туалет уже не страшно, хотя, по-хорошему, это самое опасное место во всём лагере. Внутри стылой каменной будки нет ни одного... живого, кхм, места. И освещения тоже нет, поэтому велик шанс посклизнуться в смрадной тьме и, жалобно вскрикнув, сгинуть навсегда.

Чемоданчик

Но более культурные развлечения, конечно, тоже были. Например, в большом деревянном сарае, который назывался клубом, мы готовили концерт. Руководили репетицией вожатые.

Мы снова и снова отрабатывали музыкально-танцевальный номер под песню «А ну-ка, убери свой чемоданчик». До сих пор я помню из этой песни два потрясающих по драматургии куплета.

«А ну-ка убери свой чемоданчик.
А ну-ка убери свой чемоданчик!
А ну-ка убери, А ну-ка убери,
А ну-ка убери свой чемоданчик!

А я не уберу свой чемоданчик.
А я не уберу свой чемоданчик!
А я не уберу, А я не уберу,
А я не уберу свой чемоданчи-ик».

Участники кордебалета, одетые в зимнее-что-попало, выстраивались в две шеренги по краям сцены. На первом куплете одна шеренга как бы поворачивалась на 90 градусов, перестраиваясь уже лицом к зрителю. На втором куплете вторая шеренга повторяла движение, соединяясь с первой шеренгой в одну. Сходиться нужно было угрожающе — чуть присев, наклонившись вперёд и растопырив ладони, как Доцент в «Джентльменах удачи». А в конце куплета полагалось еще трясти ладонями, изображая что-то вроде залихватского «р-р-рь-ь-ях!»

Остальные куплеты я не помню и вспоминать их бесполезно. Эта песня из тех, у которых вместо смысла есть миллион вариаций, и каждый поёт её по-своему. Так и подмывало сказать «каждый фраер», потому что топот по дощатой сцене в полутёмном клубе и хриплое пение под аккомпанемент гармони отчетливо отдавали чем-то тюремным.

Ещё в номере участвовали сами чемоданчики — или один чемоданчик, главный. В конце не хватало только крика «с вещами на выход». Выступление, понятное дело, имело невероятный успех.

***

К сожалению, память не сохранила момент избавления. Я не помню, как и при каких обстоятельствах мы наконец покинули это место, помню только ощущение — как всё тело, начиная с рук, согревается.

Можно было бы подумать, что такая попытка превратиться в бойскаута навсегда отучила меня соваться в детские лагеря. Но к счастью нет. Были и другие — с ночёвками, влюблённостями, друзьями, морскими узлами, соревнованиями и походами. Я даже как-то писал об этом — про лагерь «Зеркальный», вот там было хорошо.

 Нет комментариев    94   2 мес   истории   прошлое

Маленькие, но гордые Птички

Как говорит психология, все наши взрослые проблемы — из детства. Но если в большинстве случаев нужно копать и разбираться, то в моём случае всё понятно. К 5 классу мы с другом Яном уже были редакторы, дизайнеры и издатели. И пускали в ход весь доступный нам арсенал приёмов.

В стенгазете «Маленькие, но гордые Птички» мы говорили о правах и свободах — формально птичек, но все всё понимали.

Не поддавались цензуре и поднимали острые темы. В текстовое поле под вопросом «Какой предмет вы ненавидите больше всего?» одноклассники бесстрашно писали «рус.яз.», «физра» и «литра», а газета висела в классе русского языка. И литературы.

В первом номере вообще была опережающая своё время вещь — отрывные «Листы ярости». Инструкция к ним гласила, что в случае припадка ярости лист следует оторвать, скомкать и швырнуть в угол. На вынутой из закромов газете таких «листов ярости» не осталось, а значит, интерактив сработал.

Помню, насколько завораживающим был процесс подготовки номера. Сильно позже стало понятно, что это было за чувство — проявление свободы воли.

 Нет комментариев    59   4 мес   друзья   профессия   прошлое

Августовское из глуши

Ездил во Псковскую деревню, чтобы пару дней не видеть там компьютера, не пыриться в телефон, только ходить и нюхать вкусный воздух.

Это прекрасное синее строение — автобусная остановка. Она цельнобетонная и выглядит как бункер, который забыли закопать в землю. А самое главное — кажется, это последний акт строительства на этой земле. Остановка чужеродно возвышается посреди деревни, в которой больше никто не живёт. На 8 километров вокруг ни одной живой души.

Кто поставил цветочки в чайник, да и сам чайник — тоже неизвестно

Соседская баня наполовину ушла под землю, а верхнюю половину с трудом можно разглядеть за яблонями и крапивой. А когда-то я даже мылся в этой бане и даже провёл над собой красивый в своей беспощадности эксперимент — выпил водки до того, как пошёл париться. Через некоторое время после бани мне хотелось себя убить или хотя бы проковырять дырочку в голове, чтобы как-то стравить давление.

Яблоки деревенские люблю. Особенно способ поедания — срываешь с ветки или подбираешь опадыш, вытираешь об себя, откусываешь три-четыре раза и выбрасываешь в кусты. Если попалось кислое — шумно выплевываешь

Хотя у нас и своя баня есть и я даже её топил в этот приезд. Натаскал воды, заложил дрова, даже заслонку открыл сразу — всё как учили. Весело и сразу занялись березовая кора и щепочки. Давно нетопленая печь сделала вдох, а на выдохе — как в мультике про Вовку в Тридесятом царстве — дым пошёл одновременно изо всех её щелей и куда угодно, только не в трубу. Но со второго раза ничего, разгорелась.

Здесь всё просто — мы видим единственную не червивую сыроежку в Псковской области.

Каждому предмету на этой фотографии, включая фон — не меньше 30 лет. Ну только самому заваренному чаю меньше. По крайней мере, я на это надеюсь

Вот так приедешь в жопу мира... а там пушкинские места!
В деревне стоит памятный камень — тут было поместье Пещурова. С усадьбой (от которой остался холмик), лиственничными аллеями (которые можно ещё разглядеть), купальнями (которые разглядеть уже нельзя) и прочими полагающимися приличному владельцу поместья вещами.

Дальше за камнем шумит деревьями парк. Я когда маленький был, всё думал: почему с трёх сторон деревни — лес, а с четвертой — парк? И никто не мог нормально сказать. А парк — потому что его специально сажали и облагораживали

Это засохшее деверо — сосна Кудрявая, ей примерно 350 лет и сам Александр Сергеевич однажды трогал её рукой. Еще года четыре назад она кустилась иголочками, но сейчас всё, живительные силы оставили дерево.

Наверное, по фото не видно, но она правда довольно большая, где-то в четыре обхвата у земли

Есть лес большой, а есть у него внутри ещё маленький лес. И там тоже свои деревья, опушки, тропинки и бурелом. Короче, на фото мы на опушке микролеса.

Кажется, что этот гриб упругий и готовый к жарке с картошечкой. Но нет, он держит вертикальное положение из последних сил, напичканный насекомыми всех мастей
Благословенны те, у кого хватает терпения собирать чернику. Но вдвойне благословенны те, кто способен собирать облепиху!
А это, простите за идиотизм, комарик и он отдыхает. Крылышки заложил, лапки закинул, ножки вытянул — хорошооо! Разве что не закурил
Если за ревенем вообще не ухаживать, то он либо не растёт совсем, либо наоборот — стебли по толщине и весу похожи на омоновскую дубинку и ими реально можно убить

Дальше идёт фотография дневного неба, но...

...но вы бы знали, что там творилось ночью!
Часа в два ночи я вышел во двор, близоруко глянул на небо и вернулся в дом за очками. Небо было не просто звёздным. Я даже Марину разбудил:
— Пойдём, — говорю, — чо покажу.
Она сонная выходит:
— Ну чего тут у тебя-я-о-о-охрене-е-еть!...
Я никогда там такого не видел. На небе были ВСЕ ЗВЁЗДЫ ВСЕЛЕННОЙ. И Млечный путь — прямо над головой!

Зато в доме прямо над головой было...

Домик, не болей!

Вообще, деревня — она, как бы это сказать, плывёт в безвременьи. То есть время там, конечно, идёт, но медленнее, чем в других местах. Оно как будто опасается действовать само, поэтому подсылает вместо себя дожди, снега и растительность. Дождь крадется сквозь крыши и разъедает дерево, снег наваливается всем весом, растительность сужает дороги и прячет от глаз кирпичную кладку.

Особенно остро это заметно, когда рядом есть кто-то, кто не видел этого всего в динамике.
— Смотри, Марина, вот здесь был дом, а здесь — несколько сараев.
— Где?
— Ну вот тут, где... где крапива чуть пониже. А тут дорога на скотный двор. Да, вот прямо где растут эти две эти высоченные ольхи.

Но есть оазисы, в которых вообще ничего не изменилось. Вот та же самая лесная горка, на которую мы заезжали на дедовой «Волге», чтобы идти за грибами. На горке растёт тот же сухой белый мох, мелкие лиловые цветочки и валяются сосновые шишки.

Если вдруг казалось, что потерялся, нужно было просто оглядеться и сделать пару шагов в разные стороны — «Волга» издалека сверкала из-за деревьев хромированными планками вдоль крыши.

А сейчас я оставляю машину на шоссе, потому что поперёк лесной тропинки нападало деревьев, да и вообще, кто меня оттуда будет доставать, если что.

Когда нашел оба гриба во всём этом лесу
Ранее Ctrl + ↓